Монах вцепился в сосуд, поднёс его трепетной рукой ко рту, борода задралась... Юшка услышал несколько булькающих глотков.
— А ну отдай, ишь присосался. — Юшка отобрал баклажку. — Брата Степана приведёшь вон туда, к задней стене монастыря, где сад густой. Там я буду ждать. Ну иди. — Он подтолкнул монаха в спину.
Монах ушёл. Юшка подумал: это, наверное, и есть тот самый Варсонофий, что спился в княжеской библиотеке. О нём поведали в деревне...
Ждать пришлось долго. Когда Юшка уже забеспокоился, появился Степан в монашеской хламиде и вслед за ним запыхавшийся Варсонофий. Степан бросился к Юшке, обнял его, прижался и долго не мог слова вымолвить.
— Что с Алёной? — спросил наконец.
— Бежать тебе надо, Степан, — не ответил на вопрос Юшка.
— А мне обещанное, человече? — подал голос монах.
Степан удивлённо оглянулся. Юшка протянул баклажку монаху.
— Бог с тобой, куда мне бежать? Лучше расскажи об Алёне, не томи.
— А что рассказывать? Живёт как в монастыре — запер её боярин в светёлке. Спасибо, Пригода иногда исхитряется на волю выбраться, весточку передать.
— Ты говори, говори, что тянешь-то!
— Велела тебе передать, что любит по-прежнему...
— Любит, — выдохнул Степан и отвернулся.
— Эй, человече, — подал голос монах, — я тут Господа славить буду, недалеко от вас...
— Славь, отче, славь, — отмахнулся от него Юшка. — В Рязани такие дела начались, что боюсь, долго ей ждать придётся. Бежать тебе надо!
— Бежать? Как я могу бежать? Лишиться всех надежд на Алёну? Я тут милости Олега Ивановича дождаться должен.
— Неужто ты не понимаешь, что ждать тебе здесь нечего! Дело в том, что...
— Так хоть надежда на княжеское слово есть, — перебил Степан. — А убегу — и того лишусь.
— Можешь ты меня дослушать, наконец? — повысил голос Юшка.
— Говори.
— Объявился на Рязани давешний твой ночной гость. Помнишь, в Москве приходил к тебе?
— Пажин-Харя? Ещё бы не помнить, почитай, с него-то всё и началось.
— Он самый, Харя. Сбежал из Москвы. И на тебя князю Олегу Ивановичу челом бил, дескать, ты выдал его в Москве великому князю Дмитрию.
— Я выдал?! Его? — Степан удивился.
— Ты. Он, по его словам, тебе доверился, а ты выдал. И что, дескать, он еле-еле ноги из Москвы унёс, не то сидеть бы ему в яме, а то и головы лишиться.
— Ты же знаешь, я даже тебе слова не проронил! Вот те крест, никому, самому Олегу Ивановичу не сказал, от кого всё вызнал. Один на один князю бы поведал, а при всех умолчал.
— Я-то знаю. Да Олег Иванович поверил Харе и все твои деревеньки на него отписал.
Степан остолбенел. Получалось, что ни надежд, ни достатка, ни будущего для него в Рязани нет.
— Боярин Корней сунулся было к князю, да так и выкатился, будто его тараном вышибли. Пригода передала, что князь попенял боярину: больно долго стольник покаянную челобитную обдумывает, никак не соберётся писать. Ты и вправду не писал?
— Завтра же сяду, — с готовностью сказал Степан.
— Раньше надо было, а ты небось всё дурью маялся, сомневался. Каяться тоже вовремя надо.
— Ты как со мной разговариваешь!
— А так. Я княжеских отроков с копейщиками обогнал — едут они за тобой, чтобы везти на княжеский суд. И сдаётся мне, что будет тот суд скорый и далеко не праведный! Бежать тебе надо.
— Вот и хорошо, я на суде князю всё скажу. А бежать — не хочу.
— Да что же ты никак не уразумеешь! — сорвался Юшка. — Не сбежишь — головы лишишься! Я все денные книги твои, рухлядишку, золотишко, жуковинье из военной добычи — всё собрал, в тюки увязал, на заводных коней навьючил, здесь оно всё, только решай. А что похуже — в саду у Корнея закопал, чтобы той Харе гнусной не досталось. Ну решай! Вот она, стена, перелез — и свободен.
— Нет, нет, Юшка, не могу. Я, право слово, сейчас же челобитную напишу, ты и отвезёшь...
Издалека донёсся громкий стук в ворота.
— Слышь, отче, — позвал Юшка, — сбегал бы ты к воротам да вызнал, кого это на ночь глядя принесло.
Монах исчез в темноте между деревьями.
— Я верное дело говорю, Степан. Сейчас всё у нас тут, за стеной: три заводных коня и два под седлом — твой да мой. И ночь впереди, в ночи нас никто не догонит, а там, глядишь, и затеряемся...
Степан молчал, уставившись в бревенчатую кладку стены.
Послышался громкий голос, распевающий:
— Истомилась душа моя... желая во дворы Го-о-ос-подни! И птичка хочет себе жилья, и ласточка гнезда себе, где положить птенцов сво-о-их! — Голос пустил «петуха».