— Не побрезгуй, господин, своего хлеба, своей соли, своего мёду хмельного.
Степан встал, отломил корочку хлеба, окунул в солонку, съел, взял чарку, выпил и оглядел девок. Те уже спустились во двор, окружили, стояли вольно, но почтительно; будто солнышко выглянуло, вроде как распогодилось.
— Благодарствуйте. — Степан улыбнулся. — Как звать-то?
— Лукерьей, господин. Ключница я твоя. — Молодая женщина поклонилась снова. Выпрямилась, повернулась к Юшке: — И ты, господин меченоша, чаркой не побрезгуй, заедку мимо рта не пронеси. — Она сделала знак, девка поднесла чарку Юшке.
— Будь здоров в своём новом владении, Степан, — сказал тот и выпил.
Степан и не заметил, как его чарка вновь оказалась полной.
— Ну и мёд у тебя, Лукерья, — крепок, душист, — выпив, крякнул он. Женщина поклонилась. — Чем же тебя отблагодарить за встречу?
— По обычаю, господин, — ответила Лукерья, поводя чёрными глазами, — хозяйке за старание поцелуй полагается.
— Ишь ты, какая шустрая. — Степан обнял и поцеловал Лукерью. Хотел в щёку, но то ли мёд тому был виной, то ли ещё что, получилось — в губы. Оторвавшись, смутился. Хорошо, Юшка выручил, сказал со смехом:
— А я?
Лукерья подставила ему щёку с улыбкой. Степан подумал, что улыбка у неё чудесная, ясная, открытая, на тугих щеках соблазнительные ямочки. Юшка смачно чмокнул её, картинно закатил глаза.
— Ох и ядрёная баба! А ещё медку поднесёшь?
Лукерья сделала девке знак, та налила и хозяину, и меченоше. Степан отметил: наливала она мёд из корчаги так, словно всю жизнь этим занималась: струя шла широкая, сильная, ни капли мимо не упало. Да, пили здесь, видимо, часто, много и вкусно.
Степан протянул чарку Лукерье:
— Выпей и ты, ключница, — этими словами утверждая её в прежнем звании.
Лукерья противиться не стала, лишних слов не говоря, в очередной раз поклонилась и взяла чарку. Девка тут же налила новую, протянула стольнику. Лукерья подняла свою и глянула Степану прямо в глаза.
— Будь здоров, весел и счастлив в новом владении, господин! — сказала она распевно. Что-то в говоре её показалось Степану необычным, слишком мягким для акающего московского разговора.
— Где же тебя, такую чернобровую да черноокую, Пажин-Харя отыскал? — спросил он, выпив.
— На Черниговщине.
«Вот откуда мягкость», — подумал Степан.
— Что же он тебя с собой в Рязань не взял?
— Может, я не захотела? Может, на нового господина взглянуть пожелала?
Девки захихикали, подталкивая друг друга локтями, прикрывая рты концами платков.
— Это чему же вы, трясогузочки, смеётесь? — спросил Юшка.
Одна, что пошустрее, ответила:
— Дак он сам от её бежал, от Берендеихи-то. Ишо небось и радовался.
Лукерья повела на них чёрным глазом — девки враз замолчали. Шустрая как-то незаметно, бочком, отступила и скрылась за другими, будто и не было её.
— Почему Берендеиха? — спросил Юшка.
Лукерья ответила, глядя при этом на Степана:
— Может, знаешь, ещё при князе Владимире Мономахе половецкое племя берендеев заключило союз с русскими и осело под Черниговом? Вот от них я и происхожу. От них и прозвище. Ханского рода я!
— Эка невидаль — ханского! Да мы этих самых ханов на реке Воже во как били! — обиделся Юшка.
— Не этих,— поправил его Степан. — Берендеи ещё нашим пращурам союзниками против Дикого поля были. — Он поднял чарку. — За твоих и наших предков, ключница. Ты своих на Черниговщине оставила, мы — на Рязанщине... Сироты мы все.
— Как есть сироты, — подхватила Лукерья, уловив настроение стольника. — Ты уж меня по моему сиротству-то не обижай.
— Такую обидишь! — засмеялся Юшка и хотел обнять ключницу. Та гибко отстранилась, притворно ударила его по рукам, но Юшка, войдя в раж, полез снова. Тогда Лукерья шлёпнула его больно, и в застывшей улыбке её промелькнуло что-то злое.
— Не для тебя припасена, паря!
Степан стоял, чуть покачиваясь, — после вчерашней браги крепкий мёд быстро затуманил голову. Он повторил с пьяной настойчивостью:
— Сироты... да, сироты... Родину потеряли, на земле московской встретились...