– Кто там?
– Шэнь-сан, это я, Кейдзо Такеми, – ответил наш шпион.
В этот момент мне показалось, что в голосе Кейдзо прозвучало нечто большее, чем просто приветствие. Возможно, уважение, а может, лёгкая насторожённость. На секунду всё вновь погрузилось в тишину, лишь собака по-прежнему тихо ворчала.
– В глубине в горах топчет красный клёна лист… – произнёс невидимый мужчина и замолчал.
Японец тут же подхватил:
– …стонущий олень, слышу плач его… во мне вся осенняя печаль.
Послышался скрип открываемого замка, потом лязг засова, и калитка наконец отворилась. Перед нами оказался небольшого росточка пожилой мужчина лет 60-ти, с реденькой бородёнкой, в домашнем халате, тапочках и бумажным фонарём в руках. Увидев Кейдзо, он улыбнулся, но когда заметил людей в форме и при оружии, попятился испуганно назад. Видимо, решил, что мы пришли его арестовывать.
Собака снова зашлась хриплым лаем и попыталась вырваться с цепи.
– Быстро во двор, – распорядился Кейдзо, и мы вошли, закрыв калитку. – Шэнь-сан, это мои советские товарищи. Успокойте собаку.
Китаец нервно дёрнул головой в знак согласия. Потом подошёл к псине, что-то ей сказал, а потом, придав ускорение по мохнатой заднице, пнул в сторону будки. Собака нехотя повиновалась. Вокруг снова воцарилась тишина.
– Шэнь-сан, очень рад вас видеть снова, – сказал Кейдзо, широко улыбаясь. Подошёл к китайцу, протянул ему руку, а когда жал, то ещё и обнял. Вид у Шэня был растерянный, но хотя бы страх в его лице стал быстро улетучиваться. – Давайте пройдём в дом? Не будем нервировать соседей, – произнёс японец.
– Да-да, конечно, прошу вас идти за мной, – сказал китаец.
– Черненко! – позвал Добролюбов.
– Я! – отозвался из сумрака пулемётчик.
– Остаёшься наблюдать за машинами. Если что, зови. Сурков тебя сменит через полтора часа.
– Есть! – в голосе Остапа послышалось лёгкое разочарование. Он, как и все мы, мечтал отдохнуть, а тут первому выпало стоять на посту и охранять технику. Но что поделаешь… приказы не обсуждают. Да и службу нести, так понимаю, Черненко будет с удобствами – когда он вышел на улицу, вскоре послышался скрип рессор виллиса. Стало ясно: пулемётчик забрался в салон. Главное, чтобы не уснул ненароком. Чёрт его знает: вдруг в Мишане остались японцы?
Шэнь Ицинь провёл нас в дом. На шум вышла его, так понимаю, жена. Как увидела нас, всплеснула руками и побледнела. Муж поспешил ей что-то сказать. Видимо, успокоил, и женщина быстро ретировалась, послышалось, как гремит посудой. Что ж, если нас тут ещё и покормят, то будет вообще распрекрасно! Ну, а насчёт харчей беспокоиться им незачем: у нас с собой есть, из чего кашу сварить. Уж точно не придётся из топора.
Я оказался прав. Шэнь Ицинь оказался человеком гостеприимным. Он попросил жену накормить нас с дороги, как только Кейдзо объяснил, кто мы и откуда. Всё выглядело так, словно для китайца не было ничего важнее, чем проявить уважение к гостям, даже таким неожиданным. Но прежде нам показали место во дворе, где можно умыться с дороги. Привели себя в порядок, почистили форму, прошли в дом.
Командир, недолго думая, распорядился расчехлить вещмешки. Поделиться продуктами оказалось правильным решением. У китайцев из припасов были только рис да немного сушёной рыбы. Рыба пахла речной водой, а её жёсткость говорила, что её сушили на открытом солнце. Наши запасы – сухари, тушёнка, несколько банок консервированной каши – отлично дополнили скромные местные припасы.
Ужин готовился прямо на открытом огне, над которым весело потрескивали поленья. В большой железной кастрюле, почерневшей от времени и копоти, варился рис, пахнущий дымом и чем-то одновременно домашним и простым. Наша тушёнка смешалась с рисом, и даже каши пошли в дело – их растопили в горячей воде, добавив немного сушёной зелени.
Когда всё было готово, нас пригласили к низкому столу. Еда выглядела скромно, но аппетитно. Мы ели молча, лишь иногда переглядываясь. Даже самый обычный рис с тушёнкой и солёной рыбой казался чем-то особенным после долгого пути. Тёплый свет лампы над столом, едва освещавший наши лица, делал эту простую трапезу удивительно уютной.
Я вдруг подумал, что уже много месяцев не ел под крышей обыкновенного жилого дома. Не в землянке, не в блиндаже, не в окопе или в машине, а вот так, удобно устроившись на покрытом циновкой полу.