– Нет!
– Она тебе кто – сестрёнка?
– Из моего звена. Я вожатый!
Добрая врачиха, конечно, и знать не знала, какой Огоньков вожатый и что у него за звено. Она только растерянно плечами пожала:
– Ну… ладно.
И Огоньков остался.
– Чего, домой тебя проводить, что ли? – неловко спросил Огоньков. – Мать небось там икру мечет?
– Не мечет, – ответила Ольга. – Она во вторую смену ушла. Её до самого полдвенадцатого ночи не будет.
– А кто будет?
– Я.
– Погоди, а… это самое…
Ольга догадалась: Огоньков про отца хотел спросить. Отца у неё не было. Она ещё в малышовскую группу ходила, когда отец… уехал. Да, так мама сказала: «Уехал».
И теперь он слал только переводы денег. Каждый месяц мама говорила:
– Надо на почту сбегать…
А в руках у неё была всегда одинаковая серовато-жёлтая картоночка с таким пушистым оборванным краем. Ольга (уж забыла откуда) знала, что это отцовский перевод. Однажды она заглянула в эту бумажку: «45 руб. 00 коп.». Вот, значит, сколько полагается на её воспитание – сорок пять рублей…
О бывшем отце и о картонных переводах Ольга думала привычно, спокойно. Только не любила, конечно, когда об этом выспрашивали.
А Генка – он ведь ничего не знал. Однако сразу почувствовал, что начинается неловкость, и замолчал. «Как Борис Платоныч», – подумала Ольга. И стало приятно, что он чем-то похож на старика ботаники.
– А хочешь, пойдём к нам, – прервал молчание Огоньков. – Чайку по стаканчику треснем…
– Как треснем?
– Ну выпьем. – И вдруг добавил – У меня дед чего-то загибается. – Постучал пальцем по груди. – Моторчик отказывает.
Ольга с трудом слушала Огонькова. Слова его были какие-то колючие, будто ежи. Едва возьмёшь – тотчас хотелось бросить. Не могла она себе как-то представить домашнее неторопливое чаепитие рядом со словом «треснуть», а болезнь старика ботаники рядом с придурочным «загибается». Словно Борис Платоныч не человек, а сгоревшая спичка.
– Ну чего, пойдёшь? – уже нетерпеливо спросил Огоньков.
Ольга кивнула.
– Лады!.. Не болит?
– Прошло уже.
– Деду скажем, что упала, и больше ни звука… В общем, что без драки. А то он знаешь… Он это самое…
Они шли вдвоём по улице. И Ольга чувствовала себя не очень-то удобно. Идёшь со взрослым мальчишкой, он тащит твой портфель, на брата и сестру – сразу видно! – не похожи…
А вот Огоньков наоборот: шагал себе как ни в чём не бывало, болтал, сыпал своими неудобными, непривычными для уха словечками. Пожалуй, даже весёлым казался.
Такая уж была черта у Огонькова. Правда, Ольга распознала её потом. Огоньков если кому верил, если кого принимал в свои, того не стеснялся, с тем разговаривал обо всём и тому доверял. А к слову сказать, таких вот «своих» у Огонькова почти не было. Но зато уж друзей он помнил навсегда. И о каждом говорил мечтательно и грустно. Например, так: «Вот у меня дружок был в лагере, так мы с ним знаешь!..» Но в школе до сих пор ни с кем Огоньков так и не сошёлся. Второй год здесь учился, а всё особняком, всё мимо.
Только вот одна Ольга за него заступилась.
Огоньков, оказывается, жил почти рядом с ней, в соседнем переулочке. Минуты три или четыре ходу. У него был домина с необъятной лестницей, тусклыми длинными зеркалами, стоящими, как стражники, по бокам, и старинным, неспешным лифтом.
Огоньков сперва нажал шестой этаж. Но когда они проезжали третий, быстро нажал красную кнопку «Стоп», открыл дверь.
– Лифт же испортишь! – сказала Ольга. – Ты что!
Она, между прочим, правильно ему сказала. Огонькову до третьего можно и на одной ножке допрыгать. А если кто правда на шестом живёт?.. Ольга, например, даже на седьмом жила. Так без лифта туда добираться – это же буквально весь воздух выдышишь.
Но Огонькову разве такие вещи объяснишь?!
– Не бойся, – распетушился он. – Тут школа, рука мастера!
Он вдруг помчался на четвёртый этаж, вызвал оттуда лифт! Кабинка послушно пошла кверху. Тотчас она вернулась обратно вместе с Огоньковым.
– Ну где я его испортил? – торжествующе закричал Генка. – Тут дело не в порче, а в точности движений, поняла? Я точность движений отрабатываю!..
– Зачем?
– Надо!
Старик ботаники лежал на очень широкой деревянной кровати, разукрашенной резными фруктами и людьми. И кругом было всё старинное, и пахло старинным. И книги поблёскивали зелёным и красным в застеклённом шкафу на львиных лапах. И с потолка спускалась потемневшая медная люстра.