Из окна непривычно дуло. Дождь и ветер не прекращались. В доме напротив дралась сама с собою серо-синяя ковбойка, вывешенная на балконе. Ольгу познабливало… Батареи, что ли, топятся плохо?.. Она пощупала рукой батарею. Горячая. И опять подумала: «Заболею». И стало жаль себя…
Уроки на этот раз, как ни странно, делались даже легче обычного. А может, это было не так уж и странно. Ольге некого было бояться, что ошибку сделает или грязно напишет. Ведь раз она заболела, значит, в школу завтра не пойдёт. Значит, и уроки учить незачем. Ольга их учила сейчас просто так, для себя. Оттого всё и получалось!
На закуску ей оставалось чтение – стих выучить. Ольга влезла на диван с ногами, укрылась шалью. Мама говорит, она ещё от бабушки осталась. Чёрная шерстяная шаль в широкую белую клетку. Она хоть и тонкая, а тёплая. Её бы уж, честно говоря, выкинуть давно пора, вся латаная-перелатаная. Как-то однажды мама целое воскресенье на неё убила: наставила, наверное, штук десять чёрных шерстяных заплат (из куска старого платья). А дырочки поменьше заштопала. И опять стала шаль! А что? Пусть живёт в доме. Всё же бабушкина память…
Начало темнеть. Ольга лежала на диване под тёплой шалью – тихая, успокоенная, с выученным стихом в голове, с готовыми уроками. В доме напротив начали разноцветно загораться окна. Стали видны комнаты и люди в них. Ольга уже, кажется, и не сердилась. Просто она лежала и ждала. А потом уснула.
Снилась ей разная чепуха. Как в неисправном проигрывателе, перескакивало с одного на другое. Наверное, это болезнь входила в её тело – простуда. Ольга часа два проспала и ни разу не проснулась. А это тоже не очень-то хороший признак – сонливость.
Мама пришла и сразу обо всём догадалась. Сначала увидела мокрое пальто, затем – в кухне – скомканную записку и нетронутый обед, затем – в комнате – спящую дочку. Дотронулась губами до её лба – подозрительный оказался лоб.
Ольга проснулась, было темно. Однако она сразу почувствовала, что здесь мама. А потом и увидела – вот она сидит рядом с нею.
– Доча ты моя, доча! – сказала мама и провела рукою по Ольгиной щеке.
Ольга поймала эту руку, уткнулась в неё и заплакала. Так легко это вышло, так сразу…
– Ну ладно, – сказала мама. – Ну что ж теперь поделаешь? Ну прости. Больше не буду.
Но горько прозвенели эти последние слова, будто в маме тоже пряталась какая-то обида, Ольга даже плакать перестала.
– Я ж тебя ждала, – сказала она как бы в своё оправдание и шмыгнула носом.
– А я знаю. Я и говорю: прости меня, извини.
И опять то же! Опять Ольга насторожилась. И даже сердце заныло. Но не так, как раньше, – не за себя, а за неё. Однако что сказать сейчас и дальше, как поступить, Ольга не знала. Потому что не понимала, что произошло.
– Можно, я свет включу? – спросила мама, – Только ты глаза прикрой на минутку, пока не привыкнешь.
Загорелся свет. Ольга аккуратно, по щёлке открыла глаза. Но сейчас же опять их закрыла.
– Что? – озабоченно спросила мама, – Режет, да? Ну это уж точно, простыла…
Она открыла тумбочку, сразу запахло лекарствами и резиновой грелкой. Мама достала градусник, стряхнула его, сунула Ольге под мышку. Градусник был холодный, но почти тут же согрелся.
Мама сказала:
– …Я знаешь где была?.. Я в кино ходила. (У Ольги опять сердце заныло.) Один человек, мой знакомый, билеты купил. Я даже и знать ничего не знала, пока он не позвонил.
Ольга вспомнила торопливую записку. Да, верно, она не знала ничего… А зато как спешила-то, как спешила! Опять в душе шевельнулось что-то вроде обиды. Она сказала:
– А какой человек?
– Ты не знаешь. Один мой друг хороший… Мы не виделись с ним давно-давно. А теперь вот встретились, месяца два назад… Хочешь, домой его позову, познакомитесь…
Мама замолчала на минуту. Но чувствовалось: ей хорошо говорить об этом.
А у Ольги всё время на душе было как-то неспокойно.
– Ну так как? – начала снова мама. – Давай пусть он придёт… Он вообще-то лётчик. Правда, тебе это не так интересно. Вот если б ты мальчишкой была… – Замолчала, но тотчас бросила вслед убегающим тем словам: – Ну что? Пусть придёт?..
– Я не знаю, – сказала Ольга.
Она и правда не знала, что сказать. Внутри много всякого копошилось и толкалось. Но слов для этого не было – вот и всё. Она даже и не думала ни маму обижать, ни этого её лётчика..
А мама поняла всё по-своему. Она сказала спокойно:
– Ладно, разберёмся!
Но сразу видно было, что она сдерживается, старается быть спокойной, А уж Ольга знает: сдерживайся не сдерживайся – всё равно это наружу выйдет. Она так и хотела маме сказать, но как-то замялась, промедлила минуту. И мама сама успела спросить: