– Это Ольга Яковлева говорит.
– А, привет, привет! – Лёлин голос сразу приблизился к ней. – А Борис Платоныч здесь у нас молодцом, кашу ел, температура хорошая. – Это всё Лёля сказала громким и бодрым голосом, как диктор по радио.
Ольга догадалась: чтоб старик ботаники мог услышать. Однако и на Ольгу эти слова тоже подействовали.
– Я, знаете, – вдруг неожиданно для себя сказала она, – я, знаете… в общем, если я завтра днём приду, а вечером не смогу… Так можно?.. Вы меня подмените?
Лёля долго молчала в трубке, потом:
– Тебе сколько лет?
– Скоро девять будет, – ответила Ольга и только потом растерянно подумала: «А при чём здесь это?..»
– Я тебя, знаешь что, Ольга Яковлева, очень хочу повидать. – Лёлин голос был уже совершенно рядом и как-то странно подрагивал. – Не волнуйся, пожалуйста! Борис Платоныч твой один не останется!.. Я уж всех обзвонила.
– Спасибо, – сказала Ольга. – До свидания.
– До свидания, – сказала Лёля. – Я в понедельник здесь буду. Ты придёшь?
– Приду, приду…
Мама и Ольга собирались в цирк. Каждую секунду Ольга чувствовала, как по ней бегает сверху вниз и обратно острый холодок волнения. Сердце билось неровно, ворочалось в груди, будто всё никак не могло улечься. Ольга туго-натуго заплела косы. У неё были не очень длинные, но толстенькие косички. Ей нравилось, когда волосы немножко даже тянет. Как-то чувствуешь себя торжественней…
Мама подала ей две разглаженные белые ленты. Банты получились большие и лёгкие, как южные бабочки. Теперь Ольга всё время будет следить за ними. Ни в шапку их нельзя загонять, ни под пальто – помнутся… Потом она надела синее платье с шариками – вышивка такая наискосок по груди, – ещё белые колготки и туфельки красные. Мама крикнула из комнаты:
– Надень тёплые ботинки, замёрзнешь же!
– Ты что?! – удивилась Ольга.
В таком наряде и с тяжёлыми тупоносыми бульдожками на ногах – разве это можно!..
Она побежала из ванной к маме в комнату. Вбежала и замерла!.. Мама повернулась к ней, сделала шаг навстречу и тоже замерла:
– Ой, доча! Какая же ты у меня ровненькая вся!
– Как ровненькая? – удивилась Ольга. – Красивая, да?..
– Ну красивая – это когда взрослая станешь, – сказала мама серьёзно. – Сейчас ещё говорить рано.
– А что, разве дети красивые не бывают? – не согласилась Ольга.
Мама усмехнулась:
– Ну ладно, пусть красивая… Я просто не хотела, чтоб ты задавалась.
– Ты сама красивая! – сказала Ольга. – И я первей заметила, чем ты.
– Хвальбушки мы с тобой! – Мама засмеялась. И волнение их стало теперь весёлым…
– Вон там он должен ждать! – сказала мама. Они ехали вверх по эскалатору. – Ну-ка, посмотри на меня. (Ольга увидела близко её серьёзные синие глаза.) – Потом мама улыбнулась: – Всё в порядке, молодец. Лучше, чем ты, дочек не бывает.
«Вот что, – догадалась Ольга, – она хочет, чтоб я ему тоже понравилась».
Только они сошли с эскалатора, Ольга сразу увидела его. Тёмно-синяя форма, и золотые знаки на фуражке, и золотые пуговицы – всё это сверкало сквозь обычную метровскую пестроту прямо Ольге в глаза.
Он их ещё не видел. Стоял у никелированных перил и, сдерживая улыбку, искал, искал глазами. А субботний народ валом валил!
Прямо над лётчиком висели большие часы с нервной электрической стрелкой – было уже без двадцати семь. А договаривались, между прочим, в половине! Но мама ни капельки не была этим смущена.
– Эй, Слава! Слава! Вот же мы! – крикнула она. Лётчик тотчас увидел их, тотчас посмотрел на Ольгу. Ольга тоже всё время смотрела на него. И всё время улыбалась, будто эту улыбку ей кто нарисовал.
Лётчик Вячеслав Петрович в это время шёл им навстречу сквозь толпу. Сильное течение не пускало его. Но всё-таки он пробивался к ним изо всех сил. Да, изо всех сил, но никого не толкая – вот что Ольга успела заметить.
– Ну здравствуйте! – сказал лётчик и улыбнулся маме. Потом наклонился к Ольге и легко, словно она ничего не весила, приподнял до своего лица. – Вот ты, значит, какая! Ольга!
И вдруг его лицо оказалось совсем близко от Ольгиного. Будто лётчик хотел получше её рассмотреть. Ольга на какое-то мгновение даже ткнулась носом в его щёку.
Щека у него была гладкая-гладкая и колючая одновременно. От крепкой красноватой кожи веяло чем-то очень свежим – то ли одеколоном, то ли облаками, мимо которых он пролетал каждый день.
Дальше она помнила всё кое-как, отрывками, словно это было во сне или очень давно. Она шла между лётчиком и мамой, держа их обоих за руки. Она сто раз видела, что так ходят ребята – маленькие и повзрослев. Но сама она никогда раньше так не ходила. Отца ведь у неё не было и бабушки не было. Одна мама.