– А конверт где? Не потеряла?
Да так строго спросил, будто правда ему конверт зачем-то нужен. Сердце у Ольги упало. Она сунула руку в фартук… Слава богу, на месте!
– Вот за это молодец! – обрадовался Потапов. – Прямо-таки хвалю! – Он взял конверт, повертел его в руках туда-сюда. – У него что, на станции Клязьма какие знакомые есть?
– Я не знаю, – пожала плечами Ольга и тут же подумала: «Откуда он про Клязьму узнал?» И вдруг вспомнила: «Огоньков в лагере был на Клязьме. Летом!.. Он же говорил. Там и товарищ у него какой-то!»
– Ясно! – сказал Потапов. – Надо деду срочно позвонить. Какой там телефон у него, не помнишь? – спросил он, а сам уже начал рыться в своей записной книжке.
Милиционер, который до этого всё время разговаривал по телефону, в эту секунду разъединился и протянул трубку Потапову:
– Пожалуйста, товарищ лейтенант… Говори, девочка, номер-то! Говори, говори!
Потом произошёл разговор. Вернее, один Потапов говорил. Но всё было понятно:
– Можно к телефону товарища Огонькова? Что?.. Это из милиции спрашивают… Вот как? Извините… – протянул пустую трубку милиционеру у телефона.
Тот лихо бросил её на рычаг.
– Видишь ты, какие дела, – сказал Потапов, – придётся нам самостоятельно действовать… Скончался он нынче ночью, Борис Платоныч Огоньков…
Лицо Потапова стало расплываться, растекаться… Вот и умер старик ботаники. Как-то невозможно было думать, что он умер. И что это вообще значит – умер? Ольга не знала. Но знала только, что это навсегда.
Она опустила голову, с ресницы оборвалась слеза и стукнулась прямо о чёрный кружок на конверте, который она держала в руках, о штемпель. И сквозь эту слезу, словно сквозь увеличительное стекло, Ольга заметила на штемпеле чёрные буквы: «Ст. Клязьма, Моск. обл.»
«Вот, значит, откуда Потапов всё узнал, – подумала Ольга, – вот, значит, откуда. Ага, ну понятно…» Эта мысль так и эдак всё крутилась, извивалась у неё в голове, словно была самой главной, не давала ни о чём думать.
Ах, как всё закружилось дальше, закружилось, поплыло в медленном водовороте печальных событий.
Из милиции она пошла куда-то – как говорится, куда глаза глядят. Просто шла и шла – ноги переставляла. А куда было идти? В школу? Но такими вдруг малышовскими, неважными показались ей школьные заботы: арифметика, русский, чтение… И домой не могла она идти: сразу надо было бы объяснять, почему не в школе, да почему лицо такое, да что случилось… Но это невозможно было объяснять. Об этом язык не поворачивается, об этом душа не поднимается говорить. Даже маме!
И вдруг она поняла: стоит ей туда вернуться – туда! – где говорят, суетятся, плачут, где звонят об этом по телефону, стоит ей вернуться, старик ботаники и правда умрёт. А здесь, среди чужих и незнакомых, он был жив.
Ольга как-то даже немного успокоилась. Нащупала в кармане, выудила со дна две монетки по три копейки. У какого-то метро купила себе пирожок с капустой.
Двери метро всё время размахивали руками, словно ссорились. Из них – вместе с чёрным паром и сами как чёрный пар – выходили люди… Ольга жевала пирожок и думала о Генке, о Борисе Платоныче. Вернее, вспоминала разные их разговоры, вспоминала, как они в лес поехали.
Вспоминала, как Огоньков убегал… Сколько дней с тех пор прошло? Какая-то неделя. В журнале против её имени едва ли прибавилось две-три новых отметки. А кажется, давно-давно!..
И ещё она чувствовала у себя в голове какую-то словно бы перегородку – такую тоненькую, как из папиросной бумаги. По эту сторону можно было думать про что хочешь. А на той стороне были мысли, из-за которых она домой не шла. Ольге всё время казалось, что она сейчас заденет эту перегородку, надавит на неё и порвёт.
Она всё шла и шла куда-то. Не торопясь, но в то же время к какой-то цели. Шла вроде бы знакомыми улицами. Но не приглядывалась. Как бы не интересовалась. Много раз над нею проплывали округлые физиономии висячих городских часов. Они подмаргивали ей о чём-то своими электрическими стрелками. Но сколько времени, Ольга не знала.
Вдруг она заметила, что пришла к педагогическому институту. Сюда они с Галинкой ходили в разгар осенних деньков. Сейчас во дворе перед институтом было пусто, словно здесь больше не учились. Или, может, она в такое время попала… А в глухом сквере, где они делали секретики, тоже всё переменилось. Ольга не могла найти их места: всё снегом было засыпано.
Между прочим, они последний раз так свои секретики и не проверили…
И тут машина загудела: ва-а-ам, вам-вам… И кто-то закричал очень-очень знакомым голосом: «Оля! Оля!» По снегу, прямо по белому одеялу, что лежало на газоне, к ней бежал лётчик. Он был в чёрных остроносых туфлях. И с каждым шагом, наверное, зачерпывал всё больше и больше снегу. И Ольга тогда побежала ему навстречу. Лётчик поймал её на бегу и поднял – так легко, будто Ольга совсем невесома. И сказал: