Немного отдельно стояли два более больших дома. Они были как бы глубине строящегося поселка и их высокие крылечки выходили на океан.
На восточном мысе бухты стояли четыре пушки, одна из них выстрелила и от строящегося на мысе причала отвалила шестивесельная шлюпка и бойко пошла в нашу сторону. На её корме развивался российский триколор и небольшой андреевский стяг.
От русского поселка вдоль берега бухты беспорядочно стояли хижины айнов. Их было несколько сот, но большинство похоже были необитаемые. Только в центре этого поселения аборигенов кипела жизнь.
Через час мы с Соней сидели в одном из больших домов и пили чай. Этот дом называли губернаторским и это была как бы резиденция правителя Южных Курил. В нем также во время своих приездов размещались гости с Камчатки, других здесь еще не было.
В доме была комната канцелярии, достаточно большая приемная и местный арсенал, где под замком хранилось несколько десятков винтовок и бумажные патроны к ним.
Нас угощала хозяйка: жена бывшего хорунжего. Иван Кузьмич Кольцов, прибывший на остров два дня назад рассказывал о положении дел на Курилах.
Первым делом я поинтересовался, что это за полусгоревший остов джонки виднеется около мыса ограничивающего бухту с запада.
На столе лежала нарисованная карта Южных Курил. Я поразился точности изображения на ней и некоторым названиям на ней.
Западный мыс был назван Горячим, а рядом с ним была надпись — Горячие Ключи. Восточный мыс бухты так и назвали Восточным, а юго-восточную оконечность полуострова на которой разместился Южно-Курильск назвали Южно-Курильским.
Бывшую японскую крепость на юге острова назвали Головнинским фортом, а южный мыс Кунашира мысом Головнина. Вулканам Кунашира имена дал я: южный Головнина, северный Тятя, а самый большой который в моем 21-ом веке назывался именем Меделеева остался просто Вулканом.
Отношения с японцами были непонятными. Придя в себя после нашего ухода они стали предпринимать робкие попытки выдворить наших людей с Кунашира и остальных островов.
Каждую недели японские джонки пытались подойти в острову и высадить десант. Но в Южно-Курильске постоянно стоял или бриг или пароход. Наши корабли и пароходы были вооружены, на пароходах и бриге было по шеснадцать корранад и по четыре длинных корабельных пушки.
Такое же пушечное вооружение было у Головинского форта и на Восточном мысе были установлены четыре длинные корабельные пушки. Две четырехорудийные батареи были установлены в Курильске. Артиллерия была в основном трофейная, захваченная у японцев и на английском бриге.
Иван Кузьмич быстро организовал переброску с Камчатки желающих поселится на Южных Курилах и через два месяца на Кунашире была сотня русских семей и Итурупе пятьдесят.
Шестьдесят из них были казаками, десяток на Итурупе. В Головинском форте расквартировалось три десятка казачьих семей. Остальные казачьи и русские семьи решили пока жить в Южнл-Курильске.
На Итурупе все русские живут в Курильске.
Для экипажей наших кораблей были построены морские гостиницы в Южно-Курильске и Курильске, пока это просто большие бараки. Но моряки очень довольны, когда они несколько дней стоят на якоре на Курилах у них есть возможность спать не на борту в гамаках и на шконках.
Айны в своем большинстве разошлись по островам и пытаются вернуться в своему традиционному образу жизни. Все смешанные семьи, где мужьями стали пленные японцы, остались в двух селениях возле Южно-Курильска и Головинского форта.
Рядом с русскими осталось жить и какое-то количество чисто айнских семей.
Среди оставшихся был и айн Иван. Он среди айнов Южных Курил стал как бы князем. Его верховенство безоговорочно признавалось всеми айнами.
Японцы сумели конечно очень поломать традиционный уклад жизни курильских остатков этого некогда многочисленного и могучего народа. И сейчас они, оказавшись на Кунашире и Итурупе на свободе и предоставленные сами себе, пытаются создать по сути что-то новое. Какими будут их новые общественные отношения пока совершенно не понятно.
Меня очень удивило, что айны почти отказались от изуверского обычая татуировок женщин. Но самым главным было их очень дружеское отношение к нам, доходящее чуит ли не до обоженствления.
В этом основная заслуга была нашего хорунжего. Он понял важную вещь, что без опоры на курильских аборигенов мы не сможем здесь закрепиться и пригрозил запороть до смерти любого, кто будет обижать и притеснять айнов.
Эта его политика принесла свои неожиданные плоды через несколько недель после нашего появления, айны Эдзо-Хоккайдо начали всеми правдами и неправдами перебираться на Кунашир.
Это быстро вызвало неудовольствие японцев и они потребовали выдать всех бежавших. На что получили легендарный казачий ответ в местной интерпритации: с Курил выдачи нет.
После этого японцы стали предпринимать попытки силой решить этот вопрос. Они пытаются, но практически безуспешно, перехватывать лодки айнов переправляющихся через пролив и дважды пытались высадится на Кунашир на его западном побережье. Но оба раза казаки спровадили незванных гостей, причем второй раз после небольшщого боя, в котором с нашей стороны был один убитый.
Апофеозом всего этого была попытка налета на Южно-Курильск месяц назад.
С Камчатки пришел «Алексей Чириков» и встав на якорь, возле строящегося причала начал разгружаться.
В этот момент со стороны океана в бухту стали заходить две военные джонки японцев. Какой маневр они задумали осталось тайной, но на предупредительный выстрел батареи Восточного мыса японцы ответили открытием огня с пушек одного из бортов джонок.
Предупредительный холостой выстрел был уже стандартной процедурой, знакомой японцам. Они до этого уже три раза заходили к нам.
Но и в этот раз наши канониры оказались сноровистее и удачливее, «Алексей Чириков» правда получил пробоину ниже ватерлинии и потерял трех человек и японцы сумели зажечь один из бараков на берегу.
Но обе японские джонки в итоге были потоплены. Одна попыталась уйти и затонула на выходе из бухты на уже приличных глубинах, а другая, загоревшаяся как свечка, выбросилась на берег.
С джонок спаслась почти сотня японцев, все они были взяты в плен и на отремонтированном «Алексее Чирикове» отправлены на Камчатку, где они влились в ряды японских строителей дороги.
Но перед тем как уйти на Камчатку, наш ледокольный пароход сделал рискованный рейс на Хоккайдо.
За несколько дней до налета в Головнинский форт приплыл японский купец и сказал, что нас ждут с товарами в новом порту Сибецу открытом для торговли с нами.
Хорунжий после долгих раздумий решил все таки рискнуть. Перебежчики докладывали. что японцам как воздух необходимо восстановление торговли с айнами. Местная торговля была вещью загадочной и нам еще совершенно не понятной.
На взгляд наших людей айны могли предложить пока немного морепродуктов, в этом деле они были большие мастера и на голову превосходили японцев и свои охотничьи трофеи, например медвежьи шкуры.
Но охоту они только — только возобновили, также как и морской промысел и ничего товарного пока не было. Но хорунжий нашел выход из положения. На захваченных японских складах было кое-что годное для торговли: несколько шкур, айнские изделия из дерева, среди них были редкостные мастера, какие-то местные травы и небольшое количество особо ценных товаров, орлиных хвостов и шкур каланов. Их ценность заключалась во вхождении в официальный список подношений сегуну.
Все это погрузили на пароход и поплыли в Сибецу.
Японские купцы и администрация Сибецу были сама любезность. все было тут же куплено, вернее поменяно, причем очень выгодно для нас. Наших купцов интересовал только рис. Он был нужен не столько нам, сколько айнам.