Матвей — умница, и к своему отъезду в Америку сумел создать пусть и небольшую, но крепкую, а самое главное — верную команду единомышленников. Они быстро поняли, что уподобляться Дон Кихоту — дело совершенно гнилое, и попытка перебить обух плетью обречена на провал. Поэтому, когда они вместе с Матвеем убедились в стопроцентной правоте светлейшего князя в таких медицинских материях, спорить с твердокаменной системой европейской и российской медицины не стали.
На различных конференциях наши эскулапы, конечно, пытаются доносить до своих коллег мое мнение, которое они теперь полностью разделяют, но это, как и в холерных и тому подобных вопросах, — глас вопиющего в пустыне.
Но в моих владениях — в российских, а тем более в восточных и американских, — мой административный и финансовый ресурс огромен. Никто не смеет мне здесь даже пытаться перечить, господа.
Поэтому рожают у нас только в роддомах, причем так, как это делали в моем покинутом прошлом. Новорожденных сразу же прикладывают к груди. Диких, на мой взгляд, методов кормления уже нет совершенно. И даже появились мужчины-акушеры.
Один из результатов, вгоняющий коллег наших эскулапов в настоящий ступор, — полнейшее отсутствие в «светлейших» роддомах родильной горячки. Именно за это наши роддома так и стали называть в широких массах. По данным Матвея, в роддомах майората за пять, пять! последних лет не было ни одного случая этого страшного заболевания.
Но даже этот факт не может перебороть косность европейской медицины! Русские дикари не могут быть умнее всей Европы! Слава Богу, что хотя бы в матушке-России начинают слушать Матвея с коллегами.
В Америке с этим делом, кстати, все отлично. Господин доллар и его товарищи там, как известно, правят бал. Поэтому в Калифорнии, Техасе и, что самое интересное, северных районах Мексики все обстоит в этом плане замечательно. В Приангарье, Забайкалье и Якутии еще есть проблемы, но они решаются прямо на глазах.
Дойдя до будущей Игнашинской станицы, мы бросили якорь. Конечно, вполне можно было идти дальше, но я счел необходимым остановиться, чтобы проверить порядок в караване нашей флотилии. Дело совершенно новое и непривычное, поэтому лучше лишний раз перестраховаться.
Отдав необходимые распоряжения, я пригласил на борт нашего парохода Михаила Кюхельбекера, капитана «Императора Николая» и есаула Телешова.
Рассусоливать с господами бывшими мятежниками я не стал и молча подал им письмо Яна, в котором он излагал последние новости, касающиеся господ декабристов.
За всё время своего пребывания в Восточной Сибири я уже достаточно много раз общался со многими из них, и никто ни разу не высказал мне даже намека на негатив по отношению ко мне. Это, кстати, очень контрастировало с сохраняющимся, скажем мягко, «холодком» ко мне в некоторых домах Петербурга и Москвы.
У меня был момент, когда я хотел спросить у некоторых декабристов, например, князей Трубецкого и Оболенского, или того же господина Никиты Муравьева, бывших руководителей Северного тайного общества, об участии в этом деле князя Андрея Алексеевича.
Но потом подумал и решил: а зачем? У меня была стопроцентная уверенность, что это дело поросло быльем и совершенно не полезно ни для кого его ворошить. Мне, конечно, от этого будет ни тепло ни холодно.
А вот Анне Андреевне и матушке это знание, я уверен, доставит только лишние переживания и, возможно, горе. И скажите, пожалуйста, зачем это и кому надо?
Сами господа декабристы, надо сказать, тоже не делали никаких попыток заговорить со мною на эту скользкую и неприятную тему. Хотя с князем Андреем, я думаю, из них были знакомы очень многие. Наверняка все гвардейцы как минимум.
Мероприятие в кают-компании нашего парохода было скорее ранним ужином, чем обедом, и письмо от Яна я достал, когда подали чай.
Господа декабристы сразу же попросили разрешения уединиться своим кружком, а я, кивнув в знак согласия, пригласил сесть поближе лоцмана Агеева и есаула Телешова.
Для есаула у меня тоже был дорогой подарок — письмо от его жены. Он явно такой «подлости» от меня не ожидал и даже растерялся, сумев только выдавить из себя сдавленное и протяжное «Алексей Андреевич», и дрожащими руками начал рвать конверт.
Я прикурил свою любимую сигару и жестом попросил Ивана Васильевича расстелить карту Приамурья, которую я нарисовал по памяти.
— Что скажешь, — я ткнул в карту, — Ларион Степанович, верно тут нарисовано или, может, какие-нибудь дополнения и уточнения есть? Только давай без светлостей, я привык, чтобы мои люди обращались ко мне по имени-отчеству.