На Урале я сразу же перевел с Юговского завода в Златоуст молодого талантливого инженера Обухова, предварительно с ним познакомившись. Павел Матвеевич был очень удивлен, услышав, что меня интересуют только его опыты с производством стали и согласился на предложенный перевод.
Бумаг требующих разбора было много, а времени не очень, поэтому я несколько раз даже ночевал в кабинете. Но как я не торопился, приезд ко мне 15-ого января графа Алексея Фёдоровича Орлова было полной неожиданностью. Государю не здоровилось и он не стал меня приглашать к себе, а поручил своему приближенному выступить посредником и передать своё поручение: срочно заняться устройством Земельного банка и через десять дней доложить о первых результатах работы.
Шестеренки моей деловой машинки сразу же закрутились с бешенной скоростью. Все, кого Иван Алексеевич запланировал привлечь для работы а новом банке, заблаговременно были им вызваны в Питер. Они без раскачки тут же приступили к работе и через неделю я планировал докложить Государю о моей готовности приступить к практической части создания банка.
Но приближалось 21-ое января и я был практически на сто процентов был уверен, что какое-нибудь событие обязательно произойдет вечером этого знаменательного для меня дня.
Ровно тридцать лет назад, в такой же вечер дня моего шестнадцатилетния, произошло одно очень интересное событие.
Мой родитель был участником выступления на Сенатской площади 14-ого декабря 1825-ого года. Матушка ничего не знала об его участии в этих тайных обществах. Как гвардейский офицер, он должен был присягать новому императору и утром как ни в чем ни бывало уехал в полк.
Вечером домой он не вернулся и ближе к полуночи был найден на льду Невы без сознания, с прострелянной грудью и следующим утром, не приходя в сознание умер. На следствии кто-то из арестованных заговорщиков показал на него, как на одного из главных организаторов восстания. Но император почему-то не поверил этим показаниям и приказал следствие в отношение моего родителя прекратить.
Вечером 21-ого января 1826-ого года Государь принял мою матушку и она получила в Зимнем дворце императорский указ о превращении наших имений в майорат и признании меня совершеннолетним и полностью дееспособным.
Утром двадцать первого, естественно, мне доложили, что в приемной меня ожидает посетитель — неприметный клерк банкирского дома барона Штиглица. Я даже не знал его имени и отчества, только фамилию. Но зато знал другое — этот человек был негласным представителем лондонского банкирского дома «Бр. Беринг и К°» и через него я получу известия о переговорах барона Лайонела Натана де Ротшильда с денежными мешками и промышленниками Туманного Альбиона.
— Доброе утро, ваша светлость! — человек Ротшильда поклонившись, на прекрасном русском поприветствовал меня. — Я Людвиг Леопольдович Бекстер.
В Лондоне, когда Ротшильд показал мне этого человека и рассказал о его миссии в России, меня неприятно поразило, что барон не назвал его имени и вел себя с ним как с пустым местом. Бекстер видимо это отлично понял и поспешил представиться, этим он кстати очень облегчил мне общение с ним.
Говорить господин Бекстер начал без всякого предисловия.
— Ровно неделю назад господин барон велели передать вам, что императору Александру в ближайшие день-два, как только граф Эстергази получит соответствующую официальную депешу, будет предложен мир. От России не будут требовать ни территориальных уступок, ни установления свободы плавания в устьях Дуная, ни воспрещения держать на Чёрном море военный флот и иметь на берегах этого моря арсеналы и военные укрепления. Над христианами Османской империи устанавливается совместный протекторат четырех великих держав. Россия обязуется не вмешиваться самостоятельно ни в какие дела в османских владениях на Балканах и Кавказе. Что бы не было повода и соблазна для этого на Кавказе, к России отойдут все территории занятые её войска: Карская область, район Батума и даже Эрзерум и Трапезунд если кавказский Наместник генерал Муравьев овладеет ими к моменту вручения мирных предложений императору Александру.