Еще несколько минут. Если Харман не ошибся, они вошли в атмосферу над континентом, который некогда звался Южной Америкой. Оба полушария были затянуты облаками – клубящимися, зубчатыми, рваными, приплюснутыми, громоздящимися, подобно башням, – но в просветы между ними Харман различил широкий пролив там, где, по словам Сейви, раньше был перешеек между континентами.
Затем их окутало пламя, свист и завывания стали громче, чем даже во время взлета. Машина ввинчивалась в густые слои атмосферы, словно вращающаяся флешетта.
– Все будет хорошо! – проорал Харман. – Я так летал. Все будет хорошо.
Ханна и Петир не слышали его за оглушительным ревом, поэтому Харман не добавил уточнение, о котором думал: «Я уже так летал…один раз». Ханна была на том же соньере, что доставил его и Даэмана с рушащегося орбитального острова Просперо, но ничего толком не помнила.
Харман решил, что и ему не повредит зажмуриться, покуда соньер несется навстречу Земле в облаке плазмы.
«Какого черта я это делаю?» Сомнения нахлынули с новой силой. Он не вожак. По какому праву он рискует соньером и жизнью двух доверившихся ему людей? Он ни разу не летал на соньере таким способом, почему он думает, что машина успешно совершит этот перелет? И даже если все пройдет благополучно, что за непростительное легкомыслие – забирать соньер из Ардиса в самое опасное время! Рассказ Даэмана о Сетебосе, заключившем в лед Парижский Кратер и другие факс-узлы, – вот о чем надо было думать в первую очередь, а не лететь к Золотым Воротам в Мачу-Пикчу ради Одиссея. Как он мог оставить Аду, когда она беременна и нуждается в его помощи? Никто в любом случае почти наверняка умрет. Зачем рисковать сотнями жизней (а то и десятками тысяч, если остальные общины не получат их предупреждения) в практически безнадежной попытке спасти раненого старика?
Старика. Ветер засвистел пронзительнее, соньер перевернулся, Харман изо всех сил вцепился в рукояти. Если кто-то здесь и старик, так это он сам, ему осталось два месяца до Пятой – последней – Двадцатки. Харман не мог отделаться от мысли, что исчезнет в последний день рождения, что его факсируют на кольца, хотя там и не осталось целебных баков, чтобы его принять. И кто сказал, что этого не случится? Пожалуй, Харман был старейшим человеком на Земле, за возможным исключением Одиссея, чьего истинного возраста они не знали. Однако Никто, скорее всего, умрет в ближайшие минуты или часы. И все мы, возможно, тоже.
О чем он только думал, когда решил завести ребенка от женщины, семь лет назад отметившей Первую Двадцатку? По какому праву убеждал других возродить понятие семьи? Кто он такой, чтобы утверждать, будто новая реальность требует от мужчин воспитывать детей наравне с матерями? Что́ старик по имени Харман по-настоящему знает о семье, или о долге, или о чем угодно? Какой из него вождь? Да, он научился читать и некоторое время единственный на Земле это умел.Что с того? Теперь у всех есть функция сиглирования, и многие в Ардис-холле тоже научились превращать значки из старых книг в звуки и слова.
«Я ничем не лучше других».
Плазменный щит вокруг соньера погас, вращение прекратилось, хотя с обеих сторон еще тянулись языки огня.
«Если соньер разрушится, если у него просто кончится горючее, или энергия, или на чем там он летает, Ардис обречен. Ни одна душа не узнает, что с нами случилось, – мы исчезнем, и все тут, а жители Ардиса потеряют единственную летающую машину. Когда нападут войниксы либо появится Сетебос, людям не на чем будет улететь к факс-павильону, а значит, Ада и остальные окажутся в западне. И все из-за меня».
Звезды поблекли, небо стало синим, потом голубым, соньер, сбросив скорость, вошел в верхний слой облаков.
«Уложу Никого в какую-нибудь колыбель – и сразу обратно. Пусть Даэман, Петир, Ханна или кто-нибудь еще из молодых принимает решения и мотается в далекие края. Мое место рядом с Адой, я должен заботиться о ребенке». Последняя мысль испугала его сильнее, чем скачки и кувырки соньера.
Долгие минуты спускающийся диск окутывали облака, которые сперва клубились за гудящим защитным полем, будто дым вперемешку со снежными хлопьями, а затем понеслись мимо, словно души всех тех миллиардов людей, что жили и умерли на Земле до рождения Хармана. Потом соньер выскочил из облачной густой пелены в трех тысячах футов над горными пиками, и Харман вновь увидел внизу Золотые Ворота в Мачу-Пикчу.
Плато – высокое, крутое, с зелеными уступами – обрамляли зубчатые гребни гор и глубокие каньоны с еще более сочной зеленью. Древний мост со ржавыми башнями высотой больше семисот футов почти (но не совсем) соединял две горы по обе стороны плато, на котором виднелись еще более древние развалины – не более чем очертания зданий на фоне растительности. Сам исполинский мост побурел от времени, словно покрылся коростой засохшей крови; некогда ярко-рыжая краска на нем облупилась, оставив лишь пятна, похожие на лишайник. В полотне кое-где зияли провалы, несущие тросы местами полопались, однако Золотые Ворота по-прежнему оставались мостом – только ниоткуда в никуда.