Он помнил с прошлого раза, что бакиглас прозрачен и бесцветен изнутри, но не просвечивает снаружи.
Сверкнула молния. Полил дождь, и силовое поле снова включилось. Войниксы на вершинах башен и те, что сотнями карабкались по отвесным стенам, поворачивали безглазые тела, следя за кружащим соньером.
– Я его найду, – сказала Ханна; она тоже стояла на коленях, держа бесчувственного Одиссея за руку. – У меня хорошая зрительная память… Мне нужно только вспомнить, как я туда шла, посмотреть вокруг с разных ракурсов и вычислить, в какой пузырь я заходила. – Она огляделась, затем на минуту закрыла глаза. – Вот.
Ханна ткнула в пузырь, выступающий из оранжево-бурого монолита примерно на двух третях его высоты. Сам пузырь выдавался примерно на шестьдесят футов и по виду был такой же, как сотни других.
Харман снизил соньер.
– Отверстия нет, – сказал он, поворачивая омниконтроллер так, что соньер завис футах в семидесяти от пузыря. – Сейви тогда села на вершине северной башни.
– Они должны были как-то залетать в этот…гараж, – возразила Ханна. – Пол там плоский и сделан из другого материала, чем в остальных шарах.
– Вы как-то мне говорили, что Сейви назвала это место музеем, – сказал Петир, – а позже я сиглировал это слово. Соньеры могли вносить туда по частям.
Ханна мотнула головой, и Харман подумал (не в первый раз), что эта милая девушка может быть очень упрямой.
– Давайте подлетим поближе, – сказала она.
– Войниксы… – начал Харман.
– На пузырях их нет, а с башни им до нас не допрыгнуть, – возразила Ханна.
– Они могут вскарабкаться на зеленый пузырь за одну минуту… – начал Петир.
– Сомневаюсь, – сказала Ханна. – Что-то не пускает их на стекло.
– Чепуха какая-то… – возмутился Петир.
– Погоди-ка, – прервал его Харман. – Может, и не чепуха.
И он рассказал о вездеходе, на котором они с Даэманом и Сейви ехали по дну Средиземного бассейна десятью месяцами раньше.
– Верхняя часть машины была как будто стеклянная, тонированная снаружи, но прозрачная изнутри. Однако ничто не могло на ней удержаться – ни дождевые капли, ни даже войниксы, когда пытались запрыгнуть на вездеход в Иерусалиме. Сейви сказала, что некое поле над стеклом уничтожает трение. Правда, не помню, называла ли она это стекло бакигласом.
– Давайте подлетим поближе, – повторила Ханна.
Харман не увидел бы вход, если бы не побывал на острове Просперо, где шлюз орбитального острова и вход в Лазарет работали по одной технологии. Едва различимый прямоугольник на краю вытянутого пузыря был чуть светлее остального бакигласа. Харман объяснил спутникам про то, что Сейви называла «полупроницаемой мембраной» в шлюзе Просперо и в Лазарете.
– А если это не твоя полу-как-там-ее-мембрана, а просто блик? – спросил Петир.
– Тогда, полагаю, мы разобьемся.
С этими словами Харман тронул омниконтроллер и направил машину вперед.
– Если вы положите его туда, он умрет, – произносит голос из темноты.
Затем на свет выступает Ариэль.
Полупроницаемая молекулярная мембрана оказалась вполне даже проницаемой; прямоугольник сомкнулся за ними. Харман посадил соньер на металлическую палубу среди разобранных на детали машин, все трое быстро уложили Одиссея-Никого на носилки и углубились в закрученный лабиринт зеленых пузырей. Ханна держала передние ручки носилок, Харман – задние, Петир шел с луком наготове. Они пересекали коридоры и взбирались по застывшим эскалаторам, направляясь в пузырь с хрустальными гробами, где, по словам Сейви, она сама и Одиссей лежали в долгом криосне.
Харман был потрясен не столько памятью Ханны, ни разу не помедлившей у развилки, сколько ее выносливостью. Стройная девушка даже не запыхалась, в то время как Харману не помешала бы передышка. Одиссей-Никто был невысок, ноочень тяжел. Харман поймал себя на том, что поглядывает на грудь раненого, проверяя, дышит ли тот. Грек дышал… но очень слабо.
В основном коридоре, обвивающем башню, все трое остановились, и Петир поднял лук.
Десятки войниксов висели на металлической конструкции и как будто смотрели на людей безглазыми телами.
– Они нас не видят, – сказала Ханна. – Пузырь снаружи не просматривается.
– Думаю, что видят, – ответил Харман. – Сейви рассказывала, сенсоры в их капюшонах видят на триста шестьдесят градусов вокруг в инфракрасном диапазоне… интервале света, который больше тепло, чем цвет; наши глаза его не воспринимают… и у меня такое чувство, будто они смотрят прямо на нас через непрозрачное стекло.
Они прошли по закругляющемуся коридору еще шагов тридцать, войниксы повернулись следом. Внезапно полдюжины войниксов прыгнули на стекло.