Петир поднял лук. Харман был уверен, что войниксы пробьют бакиглас, однако вместо звона стекла услышал лишь негромкие хлопки, с которыми войниксы падали на миллиметровое силовое поле и соскальзывали с него. Пол на этом отрезке коридора был почти прозрачен – зрелище не для слабых нервов, но, по крайней мере, Харман и Ханна такое уже видели и не боялись ступать на почти незримый пол. Петир то и дело поглядывал под ноги, как будто мог в любую минуту провалиться сквозь стекло.
Они прошли через самую большую комнату – ту, которую Сейви назвала музеем, – и попали в длинный пузырь с хрустальными гробами. Бакиглас здесь был очень зеленый и почти не просвечивал. Тусклый зеленый свет напомнил Харману время, когда – всего полтора года назад – он прошагал мили по Атлантической Бреши, глядя через вздымающиеся по обе стороны стены на огромных рыбин на высоте больше своего роста.
Ханна опустила носилки (Харман поспешил последовать ее примеру) и огляделась:
– Которая криоколыбель?
В длинном помещении стояли восемь хрустальных гробов, пустых и тускло поблескивающих в полумраке, каждый соединялся с гудящими механизмами, над металлической поверхностью мигали зеленые, красные и желтые виртуальные индикаторы.
– Понятия не имею, – ответил Харман.
Сейви рассказывала им с Даэманом, что провела в одной или нескольких из этих колыбелей много веков, но разговор состоялся десять месяцев назад, когда они въезжали в Средиземный бассейн, и подробностей, если они и были, Харман не помнил.
– Давайте попробуем ближайшую, – предложил он и взял бесчувственного грека под мышки.
Ханна и Петир подняли Одиссея за ноги, и все вместе начали опускать его в гроб, ближайший к винтовой лестнице, которая, насколько Харман помнил, вела в следующий коридор.
– Если вы положите его туда, он умрет, – произнес из темноты мягкий, не то мужской, не то женский голос.
Они торопливо опустили грека обратно на носилки. Петир поднял лук. Харман и Ханна взялись за мечи. Из тени между аппаратами выступила фигура.
Харман сразу понял, что это Ариэль, о котором говорили Просперо и Сейви, хотя не мог бы сказать, как это определил. Фигура была невысокая – от силы пять футов – и не совсем человеческая. Сквозь белую с зеленоватым отливом кожу (вернее, не совсем кожу) Харман различал изумрудную жидкость, в которой плавали мерцающие искры. Идеально правильное бесполое лицо напомнило ему изображения ангелов, которые он сиглировал из самых старых книг Ардис-холла. Руки у существа были тонкие и почти обычные, если не считать чрезвычайного изящества и длины пальцев, на ногах – что-то вроде зеленых тапочек. Поначалу Харману казалось, что фигура одета – точнее, оплетена лозами винограда, сшитыми в облегающее трико, – но потом он понял, что узоры находятся прямо в коже, а не поверх нее. И нигде ни малейшего намека на пол.
Тонкий длинный нос, пухлые, изогнутые в легкой усмешке губы, черные глаза, ниспадающие на плечи зеленовато-белые кудри – все напоминало человека, но стоило взглянуть через прозрачную оболочку на плавающие огоньки, как ощущение сходства исчезало.
– Ты Ариэль, – произнес Харман почти утвердительно.
Существо согласно наклонило голову.
– Я вижу, что Сейви поведала тебе обо мне, – пропел умопомрачительно нежный голос.
– Да. Но я полагал, твое тело… неосязаемо… как проекция Просперо.
– Голограмма, – раздалось в ответ. – Нет. Просперо принимает вещественную форму, когда пожелает, но желает он этого редко, я же, хотя столь многие столь давно называют меня духом, предпочитаю материальность.
– Почему ты говоришь, что эта колыбель убьет Одиссея? – вмешалась Ханна.
Она сидела на корточках рядом с бесчувственным телом, пытаясь нащупать пульс. На взгляд Хармана, Никто выглядел мертвым.
Ариэль шагнул – или шагнула – ближе. Петир таращился на прозрачную кожу существа. Лук он опустил, однако по-прежнему смотрел с подозрением и опаской.
– Это, – дух указал на восемь хрустальных гробов, – колыбели, в каких спала Сейви. Да, в них все жизненные процессы замирают, словно у насекомого в янтаре или трупа на льду, но эти ложа не исцеляют ран, о нет. Одиссей веками втайне держал здесь собственный временной ковчег, чьи возможности превосходят мое разумение.
– Кто ты? – спросила, поднимаясь, Ханна. – Харман говорил, ты аватара осознавшей себя биосферы, но я не знаю, что это значит.
– Никто не знает. – Ариэль изящно сделал (или сделала) полупоклон-полуреверанс. – Следуйте за мной к ковчегу Одиссея.
Дух подвел их к винтовой лестнице вверх, но вместо того, чтобы подняться, приложил правую ладонь к полу, и там раскрылось отверстие, явив глазам винтовую лестницу вниз. Ширина ступеней позволяла нести носилки, однако спускаться оказалось все-таки тяжело и неудобно. Петиру пришлось идти рядом с Ханной и придерживать раненого, чтобы не соскользнул.