Нет, Синопессен заморозил активность мозга всего через минуту после того, как остановились жизненные функции, и полагает, что успел избежать необратимых повреждений. Интегратор Синопессен сообщает мне, что в обычном случае достаточно было бы ввести в кровь несколько миллионов наноцитов для восстановления поврежденной аорты и сердечной мышцы, потом запустить специализированные молекулярные машинки, чтобы восполнить запас крови и укрепить иммунную систему. Интегратор Синопессен обнаружил, что в случае схолиаста Хокенберри это невозможно.
Почему? – спрашивает каллистянский интегратор Чо Ли.
Клетки схолиаста Хокенберри помечены.
Помечены? – повторяет Манмут.
Он никогда особо не интересовался биологией и генетикой – человеческой или моравекской, – хотя довольно долго изучал биологию кракенов, ламинарий и прочих обитателей европеанского океана, который он бороздил на подлодке стандартное столетие с лишним.
Снабжены копирайтом и защитой от копирования, поясняет Астиг/Че по общей линии. Сейчас его слышат все на корабле, за исключением Одиссея и бесчувственного Хокенберри. Этот схолиаст был не рожден, а… сконструирован. Ретроинженерия на основе начальных ДНК и РНК. Тело не примет никаких пересаженных органов, а главное – отвергнет новые наноциты, поскольку и так наполнено самой передовой нанотехнологией.
Какой? – спрашивает одетый в бакикарбоновый панцирь ганимедянин Сума IV. Как она действует?
Мы пока не знаем. Последнюю фразу произносит сам Синопессен; между тем его тонкие пальцы проворно орудуют лазерным скальпелем, иголками и микроскопическими ножницами, а одной из других рук он по-прежнему держит сердце Хокенберри. Эти наномемы и микроциты намного сложнее всего, что мы разработали для моравеков. Клетки и субклеточная механика не отвечают на наши нанозапросы и уничтожают все, что вводится извне.
Но ты его все равно спасешь? – спрашивает Чо Ли.
Думаю, да, говорит Ретроград Синопессен. Я закончу восполнять запасы крови схолиаста Хокенберри, завершу восстановление поврежденных клеток, зашью разрез, вновь запущу нейронную активность, включу стимулирующее поле Грвского, дабы ускорить выздоровление, и все будет хорошо.
Манмут оборачивается, чтобы сообщить утешительный прогноз Одиссею, однако ахеец уже развернулся и ушел.
Второй день полета от Марса и Фобоса.
Одиссей ходит по коридорам, поднимается по трапам, избегая пользоваться лифтами, обшаривает каюты и не обращает внимания на изделия Гефеста – так называемых моравеков. Он ищет выход из этого металлического преддверия Аида.
– О Зевс, – шепчет он в тишине пустого и длинного помещения, нарушаемой лишь гудением непонятных ящиков, шепотком вентиляторов и бульканьем в трубах, – великодержавный отец смертных и вечных богов повелитель, отец, которого я ослушался и на кого безрассудно дерзнул ополчиться, о ты, со звездных высот секущий землю громогласными перунами, ниспославший однажды любимую дщерь Афину, дабы облагодетельствовать меня ее милостью и покровительством, отец, я прошу о знамении. Выведи меня из этого железного Аида призраков, теней и бессильной злобы, куда я до срока низвергнут. Об одном прошу: дай мне умереть в бою, о Зевс, о правитель, держащий и твердую землю, и пространное море! Исполни это мое последнее желание, и я буду преданно служить тебе до последнего вздоха.
Ни ответа, ни даже смутного эха.
Одиссей, сын Лаэрта, отец Телемаха, муж Пенелопы, любимец Афины, сжимает кулаки и скрежещет зубами от ярости, продолжая мерить шагами сверкающие туннели в лабиринтах Аида.
Железные игрушки рассказывали, будто он на борту небесного корабля, плывущего в черном морекосмоса, но это ложь. Говорили, будто забрали Одиссея с поля битвы в день, когда закрылась Дыра, чтобы помочь ему вернуться к жене и сыну, однако и это ложь. Уверяли, будто способны мыслить, как люди, будто у них есть душа и сердце, но это ложь.
Здесь огромная гробница из металла, вертикальный лабиринт без окон. Тут и там Одиссей находит прозрачные поверхности, через которые можно заглянуть в другие помещения, но ниоткуда нельзя взглянуть на пресловутый черный океан, только стеклянные пузыри показывают неизменно черное небо с обычными созвездиями. Порой звезды вращаются, словно он перепил вина. Когда никого из машинок нет поблизости, Одиссей колотит по стенам и окнам, разбивая в кровь тяжелые, загрубелые в боях кулаки, но ни на железе, ни на стекле не остается следа. Ничто не ломается. Ничто не открывается по его воле.