Манмут не находится с ответом. Через минуту он говорит:
– Знаю, ты беседовал с Астигом/Че о том, что с тобой произошло. Ты не против обсудить это еще раз?
– Конечно.
– Ты сказал, что тебя зарезала Елена?
– Да.
– Только чтобы ее муж – Менелай – не узнал о ее предательстве после того, как ты квант-телепортировал его обратно в ахейский лагерь?
– Думаю, да.
Хотя Манмут и не большой знаток выражений человеческих лиц, даже он понимает, что Хокенберри огорчен.
– Но ты говорил Астигу/Че, что вы с Еленой были близки… были когда-то любовниками.
– Да.
– Прошу простить мое невежество в подобных вопросах, доктор Хокенберри, но мне представляется, что Елена Прекрасная – очень дурная особа.
Несмотря на кислый вид, Хокенберри улыбается и пожимает плечами:
– Она продукт своей эпохи, Манмут, ее характер складывался в суровое время, и ее мотивов мне не понять. Когда я рассказывал студентам про «Илиаду», я всегда подчеркивал, что любые попытки превратить рассказанную Гомером историю во что-то приемлемое для современного взгляда обречены на провал. Эти персонажи… этилюди, хотя и абсолютно человечные, жили в самом начале нашей так называемой цивилизованной эры, за тысячелетия до зарождения современных гуманистических ценностей. Нам так же трудно понять действия и побуждения Елены, как, например, почти полную безжалостность Ахиллеса или бесконечную хитрость Одиссея.
Манмут кивает:
– Ты знаешь, что Одиссей на корабле? Он тебя навещал?
– Нет, мы еще не виделись. Но первичный интегратор Астиг/Че сказал, он на борту. Вообще-то, я боюсь, что Одиссей меня убьет.
– Убьет? – потрясенно переспрашивает Манмут.
– Если помнишь, я по твоей просьбе помог его похитить. Убедил Одиссея, что у тебя для него послание от Пенелопы, соловьем разливался про ствол оливы – часть его кровати на родной Итаке. А когда я подвел его к шершню… бац! Меп Аху оглоушил его и загрузил на борт. Я бы на месте Одиссея затаил обиду против некоего Томаса Хокенберри.
«Оглоушил», – повторяет про себя моравек, радуясь новому английскому слову. Роется в банках памяти, обнаруживает, к своему удивлению, что это не непристойность, – и записывает для дальнейшего использования.
– Извини, что я поставил тебя в опасное положение.
Манмут думает сказать, что в неразберихе при закрытии Дыры Орфу передал ему приказ первичных интеграторов доставить Одиссея на корабль, но вовремя спохватывается. Доктор филологических наук Томас Хокенберри родился в эпоху, когда отговорка «я только исполнял приказы» вышла из моды раз и навсегда.
– Я поговорю с Одиссеем… – начинает Манмут.
Хокенберри мотает головой и снова улыбается:
– Я сам с ним рано или поздно поговорю. А пока Астиг/Че приставил ко мне охранника-роквека.
– А я-то думал, зачем моравек Пояса торчит у дверей палаты, – замечает Манмут.
Хокенберри касается золотого медальона, блестящего в открытом вороте больничной пижамы:
– Если совсем прижмет, я просто квитируюсь прочь.
– Куда? – спрашивает Манмут. – Олимп – зона боевых действий, Илион, возможно, уже пылает.
Хокенберри перестает улыбаться:
– Ага. Есть такое дело. Я всегда могу поискать своего товарища Найтенгельзера там, где оставил, – в Индиане примерно тысячного года до нашей эры.
– В Индиане… – тихо повторяет Манмут. – На какой Земле?
Хокенберри трет грудь в том месте, откуда меньше трех суток назад Ретроград Синопессен извлек его сердце.
– На какой Земле? Странно звучит, согласись.
– Да, – говорит Манмут, – но я подозреваю, нам всем нужно учиться думать по-новому. Твой друг Найтенгельзер остался на Земле, с которой ты квитировался. Мы можем называть ее Землей Илиона. Этот корабль летит к Земле, где прошло три тысячи лет с тех пор, как ты впервые жил и… мм…
– Умер, – заканчивает Хокенберри. – Не волнуйся, я свыкся с этой идеей. Уже принимаю спокойно… ну, почти.
– Удивительно, что ты сумел отчетливо вообразить машинное отделение «Королевы Маб» после того, как получил удар кинжалом, – замечает моравек. – Сюда ты попал без чувств, так что, видимо, активировал медальон, уже теряя сознание.
Хокенберри мотает головой:
– Не помню, чтобы я поворачивал медальон или что-нибудь воображал.
– Что последнее вы помните, доктор Хокенберри?
– Женщина стояла надо мной с выражением ужаса на лице, – отвечает человек. – Высокая, бледная, с темными волосами.
– Елена?
Хокенберри снова мотает головой:
– Она уже ушла к тому времени. Нет, эта женщина просто… возникла там.