Все в Парижском Кратере называли мост наверху Променад Планте. То было одно из редких старинных названий, предшествовавших всемирному языку, и никто на памяти Даэмана не спросил, что оно значит. Теперь, идя по зеленой дорожке по все более глубокому и темному каньону среди голубого льда и обнажившихся развалин, Даэман гадал, не назвали ли знакомый ему с детства переход в честь этой древней, забытой дороги, таившейся под городом века, пока Сетебос зачем-то не раскопал ее своими бесчисленными руками.
Даэман шагал осторожно, чувствуя нарастающую тревогу. Он сам не знал, что рассчитывает найти. Главной целью было получше разглядеть Сетебоса, если это вообще Сетебос, и, возможно, рассказать всем в Ардис-холле, что происходит с городом после вторжения. Однако сейчас, когда он видел то, что вмерзло в органический лед по обе стороны Променада, – еще полдюжины войниксов, груды человеческих черепов, развалины, столетиями не видевшие солнечного света, – ладони у него вспотели, а во рту пересохло.
Даэман пожалел, что не взял пистолет или винтовку из привезенных Петиром. Он отчетливо помнил, как Сейви выпустила в Калибана тучу флешетт при почти нулевой гравитации в подземной пещере на орбитальном острове Просперо. Она не убила чудовище; Калибан истекал кровью, ревел от боли, но все равно схватил Сейви длинными руками, перекусил ей горло и уволок тело в лабиринт канализационных труб и затопленных туннелей.
«Я пришел сюда, чтобы найти Калибана», – впервые осознал Даэман.
Калибан – его враг, его немезида. Это слово Даэман узнал всего месяц назад и сразу же понял, что в его жизни оно относится только к Калибану. И после того как он пытался убить существо, а потом бросил его умирать, направив на остров орбитальную машину с черной дырой, логично было бы предположить, что и Калибан считает Даэмана своей немезидой.
Даэман надеялся на это, хотя при мысли о новой схватке с Калибаном во рту совсем пересохло, а ладони взмокли еще сильнее. Потом он вспомнил, как держал в руках мамин череп, вспомнил пирамиду из черепов – на такое глумливое оскорбление был способен только Калибан, сын Сикораксы, творение Просперо, поклонник божества произвола и деспотической власти, Сетебоса, – и двинулся дальше, держа наготове арбалет, с двумя пусть жалкими, но все же острыми шипастыми металлическими стрелами.
Он шел в тени другого карниза, больше предыдущего, когда увидел вмерзшие в голубой лед фигуры. То были не войниксы, а вроде как люди, великаны с мощной мускулатурой, серовато-сизой кожей и пустыми, обращенными внутрь глазами.
Даэман поднял арбалет и оцепенел на тридцать секунд, прежде чем осознал, что перед ним.
Статуи. Подобия человека, сделанные из камня или иного материала. Даэман узнал это слово от Ханны. В Парижском Кратере никаких «статуй» не было, как и во всем мире факсов, где прошла его молодость. Впервые он увидел их в Золотых Воротах около десяти месяцев назад. Сооружение, по крайней мере обвивавшие его зеленые пузыри, было скорее музеем, чем мостом, но только Ханна, которая всегда интересовалась работой с металлом, смогла объяснить, что металлические фигуры – это «статуи», произведения искусства. Сама мысль тогда показалась ему дикой. Очевидно, «статуи» создавались с единственной целью – радовать глаз. Даже сейчас Даэман невольно улыбнулся, вспомнив, как они считали Одиссея музейной статуей, пока тот не шевельнулся и не заговорил.
Эти статуи не двигались. Даэман подошел ближе и опустил арбалет.
Огромные, больше чем в два человеческих роста, они словно тянулись к нему, поскольку украшенное ими древнее здание накренилось вперед. Все статуи из серого бетона были одинаковые – безбородый мужчина с кудрями вокруг того, что изображало волосы, голые, не считая короткой задранной майки. Поднятая левая рука касалась затылка, правая, согнутая в локте и запястье, лежала на голом животе, под грудью, сдвигая бетонные складки майки. Левой ноги видно не было, правая уходила в фасад – во что-то вроде полки над рядом небольших окон, рассекающей ряд одинаковых статуй примерно на уровне бедра.
Даэман шагнул вперед. Глаза начинали свыкаться с полумраком под карнизом голубого льда. Голова мужчины – вернее, статуи – была наклонена вбок, так что серая щека почти касалась серого плеча. Выражение бетонного лица – закрытые губы, напоминающие изогнутый кверху лук, – озадачило Даэмана. Агония? Оргазм? То и другое сразу? А может, более сложное чувство, известное людям Потерянной Эпохи, но утраченное с тех пор?.. Череда одинаковых фигур, выступающих из развалин и голубого льда, показалась Даэману рядом жеманных мужчин, раздевающихся в танце перед невидимыми зрителями. Что это за постройка? Зачем она понадобилась Древним? К чему эти украшения?