Ничего этого не было. Прямо перед ним, на западе, колоссальный купол органического голубого льда вставал самое меньшее на две тысячи футов над уровнем прежнего города. Лишь углы, тени да кое-где выступающая изо льда терраса напоминали о некогда величественных башнях, окружавших кратер. Ни комплекса, где жила мать. Ниputain дальше на западе. За огромным голубым куполом, который загораживал и поглощал последние вечерние лучи, все за кратером превратилось в скопление воздушных замков, летучих арок и сталагмитов высотой в сто этажей и больше. Между парящими башнями висели нити голубого льда, хрупкие с виду, но, как сообразил Даэман, шире прежних авеню. Все блестело в закатных отблесках, и казалось, искорки света движутся в башнях, паутине и самом куполе.
– Господи Исусе, – прошептал Даэман.
Как ни сжималось у него внутри от вида сияющих ледяных башен, встающих на шестьдесят, восемьдесят и сто этажей над ледяной шапкой на месте старого города, купол выглядел еще более впечатляющим.
Не менее двухсот этажей в высоту (Даэман прикинул на глаз, посмотрев на старые постройки по краю купола), он тянулся больше чем на две мили в диаметре, от острова Сите на юге и до громадной свалки, которую мать называла Люксембургским садом, далеко на севере, за зеленой полосой, именуемой бульваром Осман, накрывая башню у вокзала Сен-Лазар, где жил раньше последний мамин любовник, и доходя почти до Марсова поля, где стояла, расставив ноги,putain, видимая из любой точки города. Только не сегодня. Купол закрывал даже тысячефутовую женщину.
«Если бы я факсировал в Инвалидный отель, я бы оказался внутри купола».
Сердце заколотилось сильнее, чем при подъеме по ледяной стене, но тут ему пришли одна за другой две еще более жуткие мысли.
Первая: «Сетебос воздвиг купол над кратером». Это было невозможно, однако приходилось поверить. Более того, теперь, когда отблески заката на башнях и куполе начали угасать, Даэман различил пробивающееся сквозь лед красное мерцание, которое могло исходить только от кратера.
Вторая: «Мне надо идти туда».
Если Сетебос еще в Парижском Кратере, он поджидает именно там. И если Калибан до сих пор в городе, он тоже под куполом.
Дрожащими руками (от холода, убеждал он себя) Даэман затянул веревку на бамбуковых перилах, торчащих из голубого льда, и спустился обратно в трещину.
Внизу уже стемнело – глядя вверх, он видел звезды в сумеречном небе, – и в сторону острова Сите вели только узкие туннели, черневшие во льду, подобно глазам. А в них было еще темнее.
Даэман выбрал туннель на уровне своей груди и пополз, чувствуя руками и коленями еще более обжигающий холод. Если бы не термоскин, он не протянул бы здесь и двух минут. Лишь благодаря осмотической маске дыхание не замерзало у него в горле.
Держа перед собою заряженный арбалет и задевая рюкзаком за наклонный потолок, Даэман полз к багровому зареву в куполе-соборе впереди.
Хокенберри приходит в астрогационный пузырь для встречи с Одиссеем, ожидая брани, а то и побоев, однако в итоге они вместе напиваются в стельку.
Почти неделю Хокенберри набирался мужества, чтобы встретиться с единственным человеком на корабле. За это время «Королева Маб» достигла точки разворота, и моравеки предупредили, что впереди сутки невесомости, прежде чем судно повернется к Земле кормой, бомбы снова начнут взрываться и на время торможения вернется сила тяжести 1,28 от земной. И Манмут, и Астиг/Че заходили убедиться, что его каюта приспособлена к невесомости: все углы обиты мягким, все предметы закреплены, тапочки и коврики на липучках на месте. Однако никто не предупредил Хокенберри, что самая частая реакция на невесомость – морская болезнь.
Хокенберри выворачивает. Раз за разом. Внутреннее ухо твердит, что он падает, а горизонта, чтобы зацепиться взглядом, разумеется, нет – у него каюта без иллюминаторов. Удобства в санузле рассчитаны на 1,28 g, и Хокенберри скоро научается пользоваться бортовыми пакетами, которые Манмут приносит пачками, как только пассажир объявляет, что ему опять худо.
Однако шести часов рвоты вполне достаточно, и ученому становится легче. Ему даже нравится отталкиваться от обитых мягким стен и плыть от привинченной к полу кровати до закрепленного письменного стола. Хокенберри просит разрешения покинуть каюту, немедленно его получает и в свое удовольствие парит по длинным коридорам, отталкивается ногами от широких трапов, таких нелепых в этом поистине трехмерном мире, перебирает руками по скобам восхитительно архаического машинного отделения. Манмут повсюду сопровождает человека, следя, чтобы тот по неосторожности не ухватился за важный рычаг и не забыл, что отсутствие веса у предметов не означает отсутствия массы.