Той ночью Одиссей наверняка понял, что Ахиллес хочет его оскорбить, но предпочел не оскорбляться. Теперь, после четырех калебасов вина, сын Лаэрта выказывает гордость своим хитроумием. Хокенберри не в первый раз задается вопросом: возьмут ли данайцы Трою без Одиссеева деревянного коня? Он думает о многослойности словадолос и невольно улыбается.
– Над чем ты скалишься, сын Дуэйна? Я сказал что-то смешное?
– Нет-нет, достославный Одиссей. Просто я вдруг подумал об Ахиллесе… – Хокенберри умолкает, боясь рассердить собеседника.
– Я видел его вчера во сне. – Одиссей легко поворачивается в воздухе, чтобы оглядеть почти сферический звездный купол; астрогационный пузырь обоими концами выходит на внутреннее пространство «Королевы Маб», однако металл и пластик по большей части отражают звездный свет. – Мне снилось, что я говорил с Ахиллесом в Аиде.
– Так сын Пелея умер? – спрашивает Хокенберри, открывая новый калебас.
Одиссей пожимает плечами:
– Это был просто сон. Сны не признают рубежей времени. Не знаю, дышит сейчас Ахиллес воздухом живых или уже скитается среди теней, но так или иначе однажды Аид станет ему домом, как и всем нам.
– А, – говорит Хокенберри. – И что Ахиллес сказал тебе во сне?
Одиссей вновь смотрит на схолиаста темными глазами:
– Он спрашивал о своем сыне Неоптолеме, стал ли тот героем под стенами Трои.
– И что ты ответил?
– Что ничего об этом не знаю. Что судьба увлекла меня от стен Илиона прежде, чем Неоптолем появился на поле брани. Пелида мой ответ не устроил.
Хокенберри кивает. Ему хорошо знакомо упрямство Ахиллеса.
– Я постарался утешить Ахиллеса, – продолжает Одиссей. – Говорил, что аргивяне чтут его как бога и что живые будут вечно петь о его подвигах и отваге, но Ахиллес не захотел слушать.
– Правда?
Вино оказалось не просто хорошим, а превосходным. Тепло растекается в животе, и Хокенберри кажется, будто он парит еще свободнее, чем просто в невесомости.
– Ага. Он велел мне засунуть эти песни в задницу.
Хокенберри давится смехом, изо рта вылетают пузырьки и бусины красного вина. Он пытается отогнать их, но красные шарики лопаются, оставляя на пальцах липкие пятна.
Одиссей не отрывает задумчивого взора от звезд.
– Призрак Ахиллеса сказал мне вчера ночью, что предпочел бы за ничтожную плату вечно батрачить на безнадельного бедняка и по десять часов на дню пялиться в зад неповоротливому волу, натирая мозоли не рукоятью меча, но грубой сохой, нежели быть первым героем Аида или даже царем бездыханных теней. Ахиллесу не нравится быть мертвым.
– Да уж, – хмыкает Хокенберри. – Могу представить.
Одиссей выписывает сложный пируэт, хватается за спинку стула и смотрит на схолиаста:
– Я никогда не видел тебя в бою, Хокенберри. Ты сражаешься?
– Нет.
Одиссей кивает:
– Вот это умно. Это мудро. Предки твои, должно быть, были сплошь философами.
– Отец у меня воевал, – говорит Хокенберри, удивляясь нахлынувшим воспоминаниям. За долгие десять лет второй жизни он ни разу не вспоминал об отце.
– А где? – спрашивает Одиссей. – Назови место битвы. Возможно, мы встречались.
– Окинава, – произносит Хокенберри.
– Не слыхал о таком сражении.
– Отец остался в живых, – говорит Хокенберри, чувствуя, как у него перехватывает горло. – Он был очень молод. Девятнадцать лет. Служил в морской пехоте. В том же году он вернулся домой, а я родился тремя годами позже. Отец никогда не распространялся на эту тему.
– Никогда? Не хвастал подвигами, не описывал сыну сражения? – недоверчиво переспрашивает Одиссей. – Немудрено, что ты вырос философом, а не воином.
– Он вообще не упоминал о тех событиях, – говорит Хокенберри. – Я только и знал, что он был на войне, а про Окинаву узнал годы спустя, когда прочел письменные благодарности его командира, лейтенанта немногим старше отца. Письма и медали я нашел в отцовском солдатском чемодане. После его смерти. Тогда я как раз получал степень доктора филологии, так что применил навыки научного исследования, чтобы больше узнать о битве, за которую отец получил «Пурпурное сердце» и «Серебряную звезду».
Ахеец не спрашивает, что это за награды. Спрашивает он другое:
– Достойно ли твой отец показал себя на поле брани, сын Дуэйна?
– Думаю, да. Двадцатого мая тысяча девятьсот сорок пятого года он дважды был ранен в бою за место под названием Шугар-Лоаф-Хилл на острове Окинава.
– Не знаю такого острова.
– Неудивительно, – говорит Хокенберри. – Это очень далеко от Итаки.