– Я бы мог пройти отбор, долгие дистанции – мой конек, – бормочет Хокенберри себе под нос. – Но был там один тип, Бред Малдрофф, мы еще звали его Гусем, он меня выдавил из команды.
– У поражения вкус желчи и собачьей блевотины. Позор тому, кто свыкнется с этим вкусом. – Одиссей, запрокинув голову, отпивает вина, затем утирает капли с каштановой бороды. – Мне снилось, что я говорил с мертвым Ахиллесом в темных чертогах Аида, но на самом деле я хотел узнать про моего сына Телемаха. Раз уж боги посылают мне грезы, то почему не о сыне? Я оставил его ребенком, робким и неразумным. Хотелось бы знать, вырос ли он мужчиной или бездельником из тех, что отираются у порогов достойных людей, ищут богатую жену, держат мальчиков-наложников и день-деньской бряцают на лире.
– А у нас детей не было. – Хокенберри потирает лоб. – Так мне кажется. Когда пытаюсь припомнить свою настоящую жизнь, все как-то расплывчато, скомкано, зыбко. Я ушедший ко дну корабль, который для своих целей подняли на поверхность, а воду полностью откачать не потрудились – так, лишь бы держался на плаву. Слишком много отсеков еще затоплено.
Одиссей глядит на собеседника; он явно ничего не понял, но и не заинтересовался настолько, чтобы задать вопрос.
Хокенберри смотрит на греческого царя-полководца с внезапной сосредоточенностью во взгляде:
– Нет, ты мне скажи, если сможешь… В смысле, что значит быть мужчиной?
– Что значит? – переспрашивает Одиссей.
Он открывает последние два сосуда и протягивает один Хокенберри.
– Д-да… Прошу прощения, да.Быть мужчиной. Стать им. В моих краях обряд инициации – это получить ключи от машины… или первый раз переспать с женщиной.
Одиссей кивает:
– Переспать в первый раз – это важно.
– Но ведь не в этом же дело! А, сын Лаэрта? Так что же такое – быть мужчиной? Человеком, если на то пошло?
Это становится интересным, передает Манмут Орфу по фокусированному лучу. Я и сам не раз задавался таким вопросом, и не только когда пытался понять шекспировские сонеты.
Все задавались, отвечал Орфу. Любой из нас одержим тем, что связано с людьми. Я имею в виду – любой моравек, поскольку в наши программы и нашу искусственную ДНК изначально заложено стремление изучить и постичь наших создателей.
– Быть человеком? – повторяет Одиссей серьезным, немного растерянным тоном. – Сейчас мне нужно отлить. А тебе нужно, Хокенберри?
– Я вот о чем, – настаивает схолиаст, –по-моему, все дело в последовательности… – Последнее слово дается ему со второй попытки. – Последовательности, да. Я о чем? Взять хотя бы ваши олимпиады по сравнению с нашими. Нет, ты послушай!
– Тот, другой моравек объяснял мне, как мочиться в здешнем нужнике, там вроде как вакуум, который все всасывает даже в такое время, как сейчас, когда мы парим, но у меня все равно пузыри разлетаются, а у тебя, Хокенберри?
– Двенадцать веков подряд вы, древние греки, проводили свои игры, – говорит Хокенберри. – Пять дней игр каждые четыре года. Двенадцать веков, пока какой-то долбаный христианский император Рима их не запретил. Двенадцать веков! Наводнения, мор, чума и прочие язвы – ничто не мешало. Каждые четыре года все войны прекращались и ваши атлеты отправлялись со всех концов своей земли в Олимпию, дабы почтить богов и помериться силами в колесничных гонках, беге, борьбе, метании копья и диска ипанкратионе – странной смеси рестлинга и кикбоксинга, которой я ни разу не видел и ты, держу пари, тоже. Двенадцать веков, сын Лаэрта! Когда мой народ решил возродить игры, и века не проходило, чтобы по меньшей мере три олимпиады не отменили из-за войны, страны отказывались присылать участников из-за мелочных обид, случалось, террористы мочили спортсменов-евреев…