Даэман продолжал спускаться по скользкой веревке.
Квантово телепортировавшись в Илион, доктор филологических наук Томас Хокенберри первым делом отыскал проулок, где можно проблеваться.
Это было нетрудно даже в нынешнем опьянении, поскольку бывший схолиаст изучал Трою почти десять лет и квитировался на улочку неподалеку от дворцов Гектора и Париса. Здесь он бывал тысячу раз. По счастью, в Илионе была ночь; хозяева давно закрыли лавочки и харчевни на площади, городская стража не заметила его беззвучного появления. Тем не менее ему нужен был проулок, который он быстро нашел и блевал, пока не кончились последние сухие позывы. Дальше ему требовалось еще более темное и безлюдное место. По счастью, рядом с дворцом покойного Париса – нынешней временной резиденцией Приама и домом Елены – улочек было много. Хокенберри быстро нашел самую темную и узкую, не шире четырех футов, присмотрел охапку соломы, завернулся в одеяло, которое захватил из каюты на «Королеве Маб», и крепко заснул.
Он проснулся вскоре после рассвета с сильнейшим похмельем. Уши резал какой-то гвалт на площади перед дворцом. В тот же миг Хокенберри осознал, что квитировался с «Королевы Маб» в неправильной одежде. На нем был серый хлопковый комбинезон и тапочки для невесомости – то, что моравеки сочли подходящим для человека двадцать первого столетия. В таком наряде не затеряешься среди туник, кожаных поножей, сандалий, тог, плащей, мехов, бронзовых лат и грубого домотканого полотна.
Кое-как отряхнувшись от уличной грязи, Хокенберри выбрался на площадь. Невзирая на похмелье, он шел упругим шагом, ощущая прилив сил и бодрости: сказывалась разница между земным притяжением и перегрузкой в 1,28g. Площадь была на удивление безлюдной. Обычно после восхода рынок оживлялся, но сейчас торговцы одиноко сидели в лавках, уличные столы пустовали, и только на дальнем конце площади перед дворцом Париса, Елены, а в последнее время – Приама стояли несколько стражников.
Рассудив, что подходящая одежда важнее раннего завтрака, Хокенберри отправился торговаться с одноглазым и однозубым дедом в потертом красном тюрбане. У старика была самая большая телега, заваленная самым разнообразным товаром – в основном обносками, снятыми со свежих трупов, – однако он пререкался из-за каждой тряпки, словно дракон, берегущий свои сокровища. Карманы у Хокенберри были пусты, так что пришлось отдать корабельный костюм и одеяло. Он соврал, будто явился в таком виде из самой Персии, и получил за свои диковинные вещицы тогу, сандалии с высокой шнуровкой, красный шерстяной плащ какого-то бедолаги-воина, исподнее и тунику. Хокенберри выбирал самые чистые вещи, а если не находил, то брал те, на которых не было вшей. Кроме того, он ушел с площади обладателем широкого кожаного пояса, на котором висел повидавший немало сражений, но достаточно острый меч, и двух кинжалов: один теперь был за поясом, другой – в потайной складке красного плаща. Еще он получил пригоршню монет. Обернувшись и заметив однозубую ухмылку торговца, Хокенберри понял, что продешевил: старик обменяет экзотический комбинезон на боевого коня, золотой щит или что-нибудь получше. Ну и на здоровье.
Он не стал спрашивать у старика и его полусонных товарищей, куда подевались люди с площади, где воины и почему в городе так тихо, но знал, что скоро сам все выяснит.
Когда он переодевался за телегой, старик и два соседних торговца предложили ему золото за квит-медальон. Толстяк, торговавший фруктами, повысил цену до двухсот мер золота и пятисот серебряных фракийских монет, но Хокенберри отказался, радуясь, что забрал меч и кинжалы прежде, чем снять одежду.
Потратив несколько монет на завтрак из свежевыпеченного хлеба, сушеной рыбы и сыра под тепловатое пойло, которое ничуть не заменяло утренний кофе, Хокенберри вернулся в тень и посмотрел на дворец Елены через дорогу.
Он мог бы квитироваться прямо в ее покои. Он легко проделывал это прежде.
А если она там? Что дальше?
Быстрый удар мечом – и назад, на корабль, идеальный невидимый убийца? Но кто поручится, что стража его не заметит? В десятитысячный раз за последние девять месяцев он пожалел об утрате морфобраслета – устройства, которым боги в первую очередь снабжали схолиастов и которое позволяло им до такой степени изменять квантовые вероятности, что Хокенберри, Найтенгельзер и любой другой несчастный служитель Музы мог мгновенно превратиться в любого человека в Илионе и окрестностях, при этом не только позаимствовав его облик и одежду, но и вытеснив его на квантовом уровне реальности. Таким образом грузный Найтенгельзер мог морфировать в тощего юнца, не нарушая правила, которое один подкованный в физике схолиаст годы назад в разговоре с Хокенберри назвал законом сохранения массы.