– Не бог, – процедил он сквозь зубы. – Просто кот. Ты забрала одну мою жизнь. Одну лишнюю я уже получил. Получается, осталось еще семь.
Не обращая внимания на кинжал у горла, Елена рассмеялась:
– У кошки девять жизней? Красивая мысль. Ты неплохо играешь словами… для чужеземца.
«Сейчас же решайся, убивать ее или нет… Бред какой-то».
Хокенберри отвел клинок, но прежде, чем Елена Прекрасная шевельнулась или заговорила снова, намотал на левый кулак ее черные волосы и, приставив ей кинжал к ребрам, потащил женщину за собой по проулку, прочь от дома Андромахи.
Они описали полный круг – вернулись к заброшенной башне с видом на Скейские ворота, где Хокенберри застал прячущихся Менелая с Еленой и где Елена заколола его после того, как он квитировал ее мужа в стан Агамемнона. Хокенберри заставил Елену подняться по узкой винтовой лестнице на самый верх, к открытой площадке, стены которой обрушились несколько месяцев назад, во время божественной бомбежки.
Он толкнул Елену к неогражденному краю, но так, чтобы снизу ее не заметили, и приказал:
– Раздевайся.
Елена откинула волосы с глаз:
– Ты собираешься изнасиловать меня перед тем, как сбросить вниз, Хок-эн-беа-уиии?
– Раздевайся.
Он стоял с кинжалом наготове, покуда Елена снимала с себя немногочисленные слои шелковых одежд. Утро было теплее того зимнего, когда она его зарезала, однако здесь, высоко над городом, свистел холодный ветер. Соски у Елены заострились, живот и голые руки покрылись гусиной кожей. Каждый упавший предмет одеяния Хокенберри приказывал ей ногой отбросить в его сторону. Затем, не сводя настороженного взгляда с Елены, он ощупал мягкое платье и шелковую нижнюю рубашку. Никаких больше спрятанных кинжалов не обнаружилось.
Елена стояла перед ним в утреннем свете, чуть расставив ноги, не прикрывая ни грудь, ни лобок, но естественно уронив руки по бокам. Под вскинутым подбородком алела тонкая линия. Во взоре читался спокойный вызов и вместе с тем легкое любопытство: что дальше? Даже кипя от гнева, Хокенберри понимал, как эта женщина заставила сотни тысяч мужчин убивать друг друга. Его поразило другое. Оказалось, он может испытывать исступленную, кровожадную ярость – и все равно чувствовать вожделение. Семнадцать суток при 1,28 g сделали его здесь, на Земле, сильным и мускулистым. Он знал, что может поднять эту красавицу одной рукой, унести куда угодно, делать с ней что захочет сколько захочет.
Хокенберри швырнул невесомые тряпки ей под ноги:
– Одевайся.
Опасливо косясь на него, Елена подобрала одежду. От Скейских ворот долетели крики, аплодисменты, кто-то стучал древками копий по звонким щитам: это Приам закончил речь.
– Расскажи, что произошло за семнадцать дней, пока меня не было, – хрипло сказал Хокенберри.
– Ты за этим вернулся, Хок-эн-беа-уиии? Узнать у меня новости? – спросила Елена, завязывая пояс под грудью.
Он указал ей на обломок камня, а когда она села, опустился на другой в шести футах от нее. Даже с кинжалом в руке он не хотел подпускать ее ближе.
– Расскажи мне про последние недели, – повторил он.
– Ты не хочешь узнать, почему я тебя заколола, Хок-эн-беа-уиии?
– Я знаю, – устало сказал Хокенберри. – Ты велела мне квитировать Менелая из города, но решила за ним не следовать. Если б ахейцы ворвались в Трою, в чем уже никто не сомневался, ты, в случае моей смерти, могла бы сказать Менелаю, что я отказался тебя квитировать. Или что-нибудь в таком роде. Но он бы все равно тебя убил. Мужчины, даже Менелай, который умом не блещет, могут простить одно предательство. Второе – нет.
– О да, он убил бы меня, Хок-эн-беа-уиии. Дело не в этом. Я заколола тебя, Хок-эн-беа-уиии, чтобы лишить себя выбора. Чтобы мне пришлось остаться в Илионе.
– Как это?
Бывший схолиаст ничего не понял. Голова раскалывалась.
– Когда Менелай меня отыскал, я поняла, что счастлива уйти за ним. Умереть от его руки, если он пожелает. Все эти годы в Илионе я была потаскухой, ненастоящей женой Париса, виновницей бесконечного кровопролития, и сердце огрубело – в любом смысле слова. Я стала грязной, черствой, пустой. Такой же, как все.
«Ну уж нет, Елена, – чуть не сказал он. – Говори что хочешь, но ты ни на кого не похожа».
– Но после смерти Париса, – продолжала Елена, – я осталась без мужа, без господина – впервые с детства. И эта моя радость при виде Менелая в Илионе была, как я скоро поняла, радостью раба при виде привычных оков. К тому времени, когда ты нашел нас на башне, я хотела лишь остаться в Илионе, одна, не Еленой, женой Менелая, не Еленой, женой Париса, а просто… Еленой.