Хокенберри посмотрел на восток, где троянское войско окружило поредевшие аргивские рати.
– Это было почти две недели назад. Боги возвращались? Хоть кто-нибудь? Зевс, например?
– Нет, Хок-эн-беа-уиии. Никто из бессмертных больше не показывался.
– Да, но это было две недели назад, – повторил Хокенберри. – Почему Гектор окружил аргивское войско только сейчас? После смерти Большого Аякса, Диомеда и Менелая ахейцы наверняка пали духом.
– Да. Однако обе стороны были не готовы сражаться. Многие из наших оглохли на несколько дней. Как я говорила, воины со стены и те, кто оказался слишком близко к разверстой бездне Тартара, на целую неделю превратились в слюнявых дурачков. Перемирие заключили, не сговариваясь. Мы собрали наших мертвецов – очень многие, как ты помнишь, погибли при натиске Агамемнона, – и почти неделю погребальные костры полыхали и здесь, в городе, и вдоль берега, где по-прежнему стоял аргивский лагерь. Затем, на второй неделе, когда Агамемнон велел своим людям валить деревья у подножия Иды – для строительства новых кораблей, разумеется, – Гектор повел троянцев в наступление. Долго и трудно шла битва. Прижатые к морю аргивяне дрались, точно загнанные в угол крысы. Зато нынче, как видишь, оставшиеся несколько тысяч окружены у самой кромки воды, и сегодня Гектор нанесет последний удар. Сегодня окончится Троянская война, Илион устоит, Гектор станет величайшим из героев, а Елена обретет свободу.
Какое-то время мужчина и женщина молча сидели на каменных плитах и смотрели на запад, где сверкали на солнце латы и копья и трубили боевые рога.
Наконец Елена сказала:
– Как ты теперь со мной поступишь, Хок-эн-беа-уиии?
Хокенберри моргнул, посмотрел на кинжал, который по-прежнему держал в руке, и спрятал его за пояс.
– Можешь идти.
Елена глянула ему в лицо, однако не тронулась.
– Уходи! – рявкнул Хокенберри.
Елена медленно ушла. На винтовой лестнице раздались ее тихие шаги – этот звук Хокенберри слышал две с половиной недели назад, когда лежал здесь, истекая кровью.
Куда теперь?
Всю свою вторую жизнь Хокенберри был схолиастом, и его первая мысль – доложить об отклонениях от «Илиады» Музе, а через нее и всем богам. Он невольно улыбается. Много ли богов уцелело в этой другой вселенной, где Олимп на Марсе стал греческим Олимпом? Насколько велик был гнев Зевса? Произошел ли там геноцидальный деицид? Возможно, он никогда это не узнает. Ему не хватит духу квантово телепортироваться на Олимп.
Хокенберри потрогал квит-медальон под одеждой. Вернуться на корабль? Ему хотелось увидеть Землю –свою Землю, пусть даже на три тысячи лет позже его времени. Хотелось быть с моравеками и Одиссеем, когда «Королева Маб» достигнет цели. В этой вселенной Илиона он никому ничего больше не должен и ни за чем не нужен.
Хокенберри достал медальон и погладил тяжелое золото.
Нет, рано. Пусть он больше не схолиаст (боги, возможно, и думать забыли о взбунтовавшемся смертном), зато по-прежнему ученый. Воспоминания нахлынули потоком, заполняя пробелы: десятки лет преподавания «Илиады», любимые пыльные аудитории, вереница юных лиц: бледных, прыщавых, пышущих здоровьем, загорелых, безучастных, увлеченных, унылых. Как может он пропустить завершающую главу в этой новой, нелепо переработанной версии?
И Томас Хокенберри, доктор филологических наук, повернув золотой диск, телепортировался в центр обреченного ахейского стана.
Позже Даэман и сам не помнил, когда именно решил выкрасть яйцо.
Явно не в то время, когда спускался по веревке на дно купола-кратера. Тогда он думал только, как удержаться и не попасть кому-нибудь на глаза.
Пока бежал по горячему, изрезанному трещинами полу? Но в мыслях было одно – добраться до фумаролы, где лежат яйца. Дважды, увидев за ближайшими струями дыма семенящих калибанов, он падал ничком и пережидал. Дно было так раскалено, что он сжег бы ладони, не будь у него под одеждой термоскин. За минуту лежания на животе рубашка и брюки задымились. Пригнувшись и тяжело дыша, Даэман припустил вперед, достиг фумаролы и полез по ней. Она была высотой футов двенадцать, но неровная, из того же голубого льда, что все остальное, и можно было взбираться без помощи молотков.
Фумарола – шипящий кратер внутри большого кратера, одна из десятка в этом соборе, – была наполнена человеческими черепами. Многие раскалились докрасна, между ними змеились зловонные струйки серных испарений. Но по крайней мере, смрадная пелена прикрыла Даэмана, когда тот прыгнул на гору черепов, чтобы лучше рассмотреть яйца Сетебоса.
Овальные, серовато-белесые, длиной около трех футов, они пульсировали изнутри какой-то живой энергией. Двадцать семь штук насчитал Даэман только в этом одном гнезде. Помимо раскаленных черепов, кладку окружала липкая синевато-сизая слизь. Даэман подполз ближе, скребя ногами и пальцами по черепам, и, не поднимая головы над бортиком фумаролы, посмотрел на яйца вблизи.