Скорлупа у них была тонкая, теплая, полупрозрачная. Некоторые уже ярко светились, другие лишь слабо поблескивали в центре. Даэман опасливо протянул руку и ощутил странное головокружение, как будто некая нестабильность яйца просочилась в него через скорлупу и термоскин. Он поднял одно, прикинул вес. Фунтов двадцать или около того.
Что дальше?
Дальше надо было бегом отступать, взбираться по веревке, ползти через туннели к трещине авеню Домениль и возвращаться к Гардельонскому факс-узлу, чтобы как можно скорее сообщить обо всем в Ардис.
«Но раз уж я, рискуя собственной шкурой, проделал такой путь, почему бы не прихватить сувенир?»
Даэман вытряхнул из рюкзака все, кроме арбалетных стрел, и освободил место для яйца. Поначалу оно не лезло, однако Даэман бережно, но настойчиво протиснул его широким концом в отверстие, а стрелы вставил по бокам.Что, если оно разобьется? Тогда в рюкзаке будет мерзкая каша. Зато Даэман узнает, что там внутри.
«Да, но я не хочу расколотить эту штуку так близко от Сетебоса и калибанов. Отнесу ее в Ардис, тогда и займемся изучением».
Аминь, подумал Даэман. Дышать становилось все труднее, и, хотя он не снимал осмотическую маску, ему сделалось дурно от серных испарений и нестерпимой жары. Окажись он под куполом без термоскина и маски, давно бы потерял сознание в этой отравленной атмосфере.Как здесь дышат калибаны?
К черту калибанов, подумал он и, выждав, когда дым и пар заслонят его густой завесой, соскользнул по стенке фумаролы. В пяти футах от пола он спрыгнул. Яйцо тяжело качнулось в рюкзаке, и Даэман чуть не упал.
«Спокойно, спокойно».
– Грит: «Что ему гнусно, будет слать Тебе хвалы и прославлять Твое величие и стать». И думат: «А что мне гнусно – прославлять, все то, что может он сожрать».
Полунапев-полузаклинание Калибана звучало на дне значительно громче. Каким-то образом акустика исполинского купола-собора не только усиливала, но и перенаправляла голос чудовища. Либо Калибан был где-то рядом.
Пригибаясь на бегу и припадая на колено всякий раз, когда за струями пара чудилось какое-нибудь движение, Даэман одолел сотню ярдов до веревки, закрепленной на ледяном карнизе.
«О чем я только думал? Да здесь добрых восемьдесят футов! Мне не взобраться на такую высоту – тем более с грузом за плечами».
Даэман огляделся в поисках другого туннеля. Ближайший вход располагался справа, в трех или четырех сотнях футов, но его заполняла толстая ползучая рука Сетебоса.
«Эта рука в ледяных туннелях ждет меня… И не одна».
Такие же руки уходили в другие туннели, гадко поблескивая серой слизью. Некоторые, взбираясь на сотни футов по стене, свешивались мясистыми трубами, извиваясь и сокращаясь, когда ладонь вытягивала за собою новый отрезок руки-стебля.
«Сколько же у этого гребаного мозга конечностей?»
– Так думат: вместе с жизнью кончится и боль. Но нет, Он мучает врагов и пожирает друзей. Он зло, что мог, уже содеял, следя, чтоб жили в непрерывной боли мы, и худшую приберегая напоследок, под конец.
Оставалось лезть наверх или погибнуть здесь. За последние десять месяцев Даэман сбросил с полсотни фунтов и неплохо накачал мышцы, однако сейчас он жалел, что не тренировался на Одиссеевой полосе препятствий каждый день и не занимался с гирями все свободное время.
– К черту, – прошептал Даэман.
Он подпрыгнул, ухватился за веревку, сжал ее ногами и начал подтягиваться, по возможности не давая себе отдыхать.
И все-таки лез он медленно. Страшно медленно. Но самым ужасным было даже не это. На трети пути Даэман понял, что не справится. Что ему даже не хватит сил держаться за веревку, чтобы соскользнуть вниз. Однако, если он спрыгнет, яйцо разобьется. То, что внутри, окажется снаружи. А Сетебос или Калибан тут же узнают.
Почему-то, вообразив эту картинку, Даэман захихикал, да так, что глаза наполнились слезами, затуманив окошко маски. Он слышал каждый свой хриплый вздох, чувствовал, как сжимается термоскин, стараясь охладить тело. «Ну давай же, Даэман, ты уже на середине. Еще несколько футов – и отдохнешь».
Он не стал отдыхать через десять футов. И через тридцать тоже, зная, что если остановится, чтобы намотать веревку на руки и просто повисеть, то уже не двинется дальше.
Один раз веревка скользнула по крюку, и у Даэмана оборвалось сердце. Он преодолел больше половины пути; свалиться значило сломать себе ногу или руку и корчиться на шипящем, дымящемся дне кратера.