Тварь – не то калибан, не то сам Калибан, трудно было определить в синеватой мгле, – длинными пальцами вцепилась ему в горло, желтые зубы защелкали у лица.
Даэман снова перекатился, пытаясь сбросить противника, но тот крепко держался руками и ногами.
«Яйцо!» – подумал Даэман, стараясь не упасть на рюкзак. Они катались туда-сюда, задевая колонну.
На секунду он освободился и кинулся к арбалету у дальней стены. Человекообразная амфибия зарычала, схватила Даэмана и швырнула на лед. В голубоватой дымке глаза и клыки существа светились желтым.
Даэман уже сражался с Калибаном и теперь видел, что это не он: тварь была меньше, не такая сильная, не такая проворная, но все равно очень опасная. Зубы щелкали, норовя схватить за лицо.
Человек левой рукой уперся калибану в подбородок; чешуйчатое лицо с приплюснутым носом запрокинулось назад, желтые глаза горели. Остатки адреналина хлынули Даэману в кровь, он ощутил прилив сил и попытался сломать калибану шею.
Калибан по-змеиному вывернул голову и откусил ему два пальца на левой руке.
Даэман с криком отскочил. Калибан раскинул руки, помедлил, чтобы проглотить пальцы, и прыгнул.
Даэман здоровой рукой поднял арбалет и выпустил обе железные стрелы. Калибана отбросило назад. Одна длинная зазубренная стрела пригвоздила его ко льду, пройдя через плечо, другая вонзилась в ладонь, поднятую к воющему лицу. Голое существо заизвивалось, взревело, оскалилось и вырвало одну стрелу.
Даэман тоже взревел. Он вытащил из-за пояса нож и вогнал длинное лезвие калибану под челюсть и дальше через мягкое нёбо в мозг. Затем, словно любовник, прижался к калибану всем телом и принялся поворачивать клинок – снова, снова и снова, пока отвратительные подергивания не прекратились.
Даэман упал на плиточный пол, придерживая изувеченную кисть. Удивительно, но крови не было: термоскин плотно сомкнулся вокруг обоих обрубков. А вот от боли подкатывала рвота.
Впрочем, почему бы нет? Встав на колени, Даэман согнулся, и его рвало до сухих судорог.
Из одного, а может, из нескольких туннелей в противоположной стене доносился скрежет.
Даэман встал, выдернул длинный нож из нижней челюсти калибана – тварь обмякла, но по-прежнему висела на пробившей плечо стреле, – вытащил эту стрелу, поднял вторую, подобрал арбалет и шагнул к панели.
Что-то выскочило из мерцающей норы за его спиной.
Даэман факсировал в Ардис-холл. Там был день. Даэман на подкашивающихся ногах отошел от колонны, нашарил в рюкзаке арбалетную стрелу, вставил ее в нужный желоб и ногой взвел тугой механизм. Потом нацелил арбалет на платформу и стал ждать.
Никто не появился.
Через долгую минуту он опустил арбалет и, шатаясь, вышел на солнечный свет.
В Ардисе была середина дня. Узел никто не охранял. В частоколе зияли дюжины проломов. Вокруг павильона лежали трупы по меньшей мере двадцати войниксов. Однако, если не считать кровавых полос, которые тянулись через луг к лесу, от людей не осталось и следа.
Рука болела так, что тело и голова превратились в эхо пульсирующей боли, однако Даэман прижал искалеченную кисть к груди, вставил в арбалет еще стрелу и побрел к дороге. Ему оставалось одолеть менее полутора миль.
Ардис-холла не было.
Даэман подходил осторожно, держась между деревьями, подальше от главной дороги, узкую речушку пересек вброд выше моста. Он приблизился к частоколу с северо-востока, готовый окликнуть часового, чтобы тот его не застрелил, приняв за войникса.
Часовых не было. Полчаса Даэман выжидал, спрятавшись у кромки леса, но не заметил никакого движения, только вороны и сороки клевали человеческие останки. Тогда он начал заходить слева – старался подобраться к казармам и восточным воротам как можно ближе, при этом не покидая укрытия.
Частокол зиял проломами. Почти вся стена лежала на земле. Прекрасный Ханнин купол с плавильным горном был сожжен и разбит. Казармы и палатки, в которых еще недавно жили четыреста человек, сгорели дотла. Сам Ардис-холл – большая усадьба, простоявшая больше двух тысяч зим, – превратился в несколько почернелых труб, обгорелые стропила и груды камней.
Пахло гарью и смертью. В бывшем переднем дворе валялись десятки убитых войниксов, другие громоздились на месте крыльца, однако среди разбитых панцирей глаз различал останки сотен мужчин и женщин. Никого из них Даэман не мог узнать. Вот обугленное тело, вроде бы слишком маленькое для взрослого, обгорелые руки сжаты в кулаки и выставлены, как у боксера, вот ребра и череп, почти начисто обклеванные птицами, вот на черной траве лежит невредимая на первый взгляд женщина. Даэман подбежал, перевернул ее на спину и увидел, что у нее нет лица.