Впереди обнаружилось защитное поле. Не очень мощное – пальцы пронизали его, как упругую, но проницаемую мембрану на входе в лазарет орбитального острова. И тем не менее оно защищало от ветра с неаэродинамической стороны дома-кабины. Рука ощутила настоящую силу воздушного потока, способного вывернуть запястье. Эта штука ехала куда быстрее, чем он думал.
Около получаса Харман стоял и расхаживал по крыше, слушал пение тросов, наблюдал, как приближается следующая башня эйфельбана, и продумывал стратегии для возвращения к Аде. Потом спустился по лестнице, спрыгнул на балкон и вошел в дом.
Просперо ждал на первом этаже с раскрытой книгой на коленях. Посох стоял подле его правой руки.
– Чего ты от меня хочешь? – спросил Харман.
Просперо поднял голову:
– Мой юный друг, я вижу, твои манеры так же оставляют желать лучшего, как и облик нашего общего знакомого Калибана.
– Чего ты от меня хочешь? – повторил Харман, сжимая кулаки.
– Пора тебе на войну, Харман из Ардиса.
– На войну?
– Да. Пришло время сражаться. Всему твоему виду, роду, племени. Тебе.
– О чем ты? С кем сражаться?
– Правильней было бы сказать: счем, – ответил Просперо.
– Ты про войниксов? Мы с ними уже сражаемся. Я привез Одиссея-Никого в Мачу-Пикчу главным образом для того, чтобы пополнить запас оружия.
– Нет, не с войниксами, – ответил Просперо, – и не с калибанами. Хотя этим жалким рабам было велено истребить весь ваш род и племя, их дни сочтены. Я говорю о Враге.
– О Сетебосе? – спросил Харман.
– О да. – Просперо опустил старческую руку на страницу, вложил засушенный длинный лист вместо закладки, бережно закрыл том и встал, опершись на посох. – Сетебос, многорукий, словно каракатица, наконец здесь, в твоем и моем мире.
– Знаю. Даэман видел его в Парижском Кратере. Сетебос оплел голубой ледяной паутиной весь узел и десяток других, включая Чом и…
– А знаешь ли ты, для чего многорукий пришел на Землю? – перебил маг.
– Нет.
– Чтобы подкормиться, – тихо сказал Просперо. – Чтобы есть.
– Нас?
Кабина замедлила ход, подпрыгнула, и на секунду Харман увидел вокруг другую башню – двухэтажное сооружение встало на платформу, в точности как в первой башне. Затем кабина повернулась, раздался лязг, и они двинулись в новом направлении, больше на восток, чем на север.
– Так Сетебос явился поедать нас? – снова спросил Харман.
Просперо улыбнулся:
– Не совсем… Не напрямую.
– И что это значит, черт побери?
– Это значит, мой юный человек Харман, что Сетебос – упырь. Наш многорукий друг питается остатками страха и боли, темной энергией внезапного ужаса и густым осадком столь же внезапных смертей. Память об ужасах залегает в почве вашей планеты (и любой планеты, населенной воинственными разумными существами), как нефть или каменный уголь, дикая энергия былой эры, дремлющая под землей.
– Не понимаю.
– Это значит, что Сетебос, пожиратель планет, гурман темных веков, заключил некоторые ваши факс-узлы в голубой стазис, да – чтобы отложить яйца, разослать свое семя по всему миру, выкачать из этих мест тепло, подобно суккубу, пьющему дыхание спящей души. Однако именно на вашей истории, на вашей памяти он разжиреет, словно многорукий клещ-кровосос.
– Все равно не понимаю, – сказал Харман.
– Сейчас его гнезда в Парижском Кратере, в Чоме и других провинциальных уголках, в которых вы, люди, спите, веселитесь и прожигаете ваши никчемные жизни. А питаться он будет в Ватерлоо, Хо-Тепсе, Сталинграде, Граунд-Зеро, Курске, Хиросиме, Сайгоне, Руанде, Кейптауне, Монреале, Геттисберге, Эр-Рияде, Камбодже, Чанселорсвилле, Окинаве, Тараве, Сонгми, Берген-Бельзене, Освенциме и Сомме… Названия тебе что-нибудь говорят, Харман?
– Нет.
Просперо вздохнул:
– Вот она, наша беда. Пока какая-то часть вашего человеческого рода не возвратит утраченную память расы, вы не сможете бороться против Сетебоса, не сможете понять Сетебоса. Да вы и себя-то понять не сумеете.
– Почему это твоя беда, Просперо?
Старец снова вздохнул:
– Если Сетебос пожрет человеческие страдания и память этой планеты – энергетический ресурс, который я называюумана, – Земля останется физически живой, но духовно мертвой для всякого разумного существа… включая меня.
–Духовно мертвой? – переспросил Харман.
«Дух», «духовный», «духовность» – время от времени эти слова попадались ему в просиглированных и прочитанных книгах. Расплывчатые, темные понятия из давнего прошлого, что-то из области религий, древних мифов и привидений. Они не имели ни малейшего смысла в устах логосферной голограммы – конструкта, составленного из древних компьютерных программ и протоколов связи.