– Почему?
Они с Даэманом и Сейви пролетели на восток над Атлантикой, затем над болотами Сахары и дальше проехали на вездеходе по сухому Средиземному бассейну. Эти места он знал и к тому же хотел бы посмотреть, по-прежнему ли с Храмовой горы Иерусалима бьет в небо голубой тахионный луч. Сейви сказала, что в этом луче закодирована информация обо всех ее современниках, живших четырнадцать веков назад.
– Калибаны вырвались на свободу, – сказал Просперо.
– Как, они покинули Бассейн?
– Прежние оковы их не сдерживают. Анархия вырвалась в мир – по крайней мере, в его часть.
– Тогда куда мы едем?
– Терпение, Харман из Ардиса. Терпение. Завтра пересечем горный хребет, – пожалуй, эта часть путешествия покажется тебе особенно поучительной. Потом направимся в Азию, где ты, возможно, узришь творения великих покойников, и уж тогда – на запад, только на запад. Брешь подождет.
– Слишком долго, – сказал Харман, расхаживая по комнате. – Слишком долго. Если функции здесь не работают, у меня нет способа узнать, как там Ада. Мне нужно назад. Мне нужно вернуться домой.
– Ты хочешь узнать, как поживает твоя Ада? – без улыбки спросил маг и указал на красную полосу ткани, расстеленную на красном диване. – Возьми посмотри. Но только один раз.
Харман нахмурился, повертел повязку в руках:
– Туринская пелена?
Она была красная (а не рыжевато-коричневая, как обычно) и с другим узором микросхем.
– Существует несметное множество туринских приемных устройств, – сказал Просперо. – И несметное множество сенсорных передатчиков. Им может быть любой человек.
Харман покачал головой:
– Мне плевать на туринскую драму – Трою, Агамемнона и всю эту чушь. Я не в настроении развлекаться.
– Эта пелена не покажет тебе Илион, – сказал Просперо. – Она покажет тебе судьбу твоей Ады. Попробуй.
Харман сел на диван, дрожащими руками расправил на лице алую ткань, коснулся вышивки на лбу и закрыл глаза.
«Королева Маб» тормозила на подлете к Земле, выбрасывая каждые полминуты по ядерной бомбе размером с банку кока-колы, бомба взрывалась и вгоняла тяговую плиту обратно в корму тысячефутовой посудины, гигантские поршни в машинном отделении совершали возвратно-поступательные движения, следующая бомба выбрасывалась в отверстие…
Манмут смотрел кормовой видеоканал.
Если кто-нибудь на Земле еще не догадывался о нашем приближении, то теперь знают все, сказал он Орфу по фокусированному лучу.
Их обоих впервые с начала путешествия пригласили на мостик, и в эту минуту они как раз поднимались на самом большом лифте к носу корабля (который, разумеется, во время торможения был направлен в космос, а не к быстро приближающейся Земле).
Думаю, мы и не имели намерения явиться втихую, ответил Орфу.
Да уж. Неприметнее нас только желудочный зонд. Это так же толсто, как платный клозет в палате для больных диареей, как…
Ближе к делу. Куда ты клонишь? – пророкотал Орфу.
Это слишком нарочито, сказал Манмут. Слишком заметно. Слишком дорого – я имею в виду, корабль по чертежам середины двадцатого века. Эжекторный механизм по образцу завода «Кока-Кола» тысяча девятьсот пятьдесят девятого года…
И? – перебил Орфу.
В прежние времена он направил бы на Манмута видеокамеры и глаза на органических стебельках – по крайней мере, часть, – но их не восстановили, поскольку его оптические нервы выгорели дотла.
Мне остается предположить, что с нами летят менее заметные моравекские корабли со стелс-покрытием, передал Манмут.
Я тоже так предположил, ответил большой высоковакуумный моравек.
Ты этого раньше не упоминал.
Ты тоже, сказал Орфу.
Почему Астиг/Че и другие первичные интеграторы ничего нам не сказали? – спросил Манмут. Если мы летим во главе настоящего флота в качестве мишени-приманки, то имеем право об этом знать.
Орфу ответил инфразвуковыми раскатами, которые заменяли ему пожатие плечами.
Это ничего бы не изменило. Если ПВО Земли нанесет удар и пробьет нашу скромную силовую защиту, мы умрем, не успев пожаловаться.
Кстати, о ПВО Земли: за эти полмесяца голос из орбитального города еще что-нибудь провещал?
Мазерная передача была лаконичной. Записанный женский голос просто повторял в течение двадцати четырех часов: «Доставьте ко мне Одиссея», затем умолк так же резко, как и включился. Передача транслировалась не наобум, а была нацелена точно на «Королеву Маб».