– И что думаешь? – спросил Просперо, стоя под затейливой аркой и закрывая собою вход.
– Ты про надпись или про место?
– И про то, и про другое, – ответил старец.
Харман потер подбородок и щеки, на которых уже пробивалась щетина:
– Ну, место какое-то…неправильное. Слишком большое. Слишком богатое. Все здесь чересчур. Разумеется, не считая книг.
Просперо расхохотался. Эхо многократно повторило его смех.
– Согласен с тобою, Харман из Ардиса. Это здание было украдено: замысел, оформление, инкрустации, шахматный узор во дворе… Украдено все, кроме библиотеки и антресолей – их шестью веками позже разместил здесь Раджахар Молчаливый, дальний потомок грозного хана Хо-Тепа. Хан приказал воспроизвести Тадж-Махал, увеличив его более чем в десять раз. То древнее здание было истинным свидетельством любви. Хан повелел сровнять его с землей, желая, чтобы в веках остался лишь этот мавзолей. Так что перед нами скорее памятник дурной тяге к излишествам, нежели чему-либо еще.
– Какое… интересное местоположение, – глухо сказал Харман.
– Да уж, – согласился Просперо, засучивая голубые рукава. – С недвижимостью всегда так, и в наши дни, и во дни Одиссея: главное – местоположение, местоположение, местоположение. Идем.
И они вошли в центр лабиринта, на мраморную площадку примерно сто на сто ярдов, посередине которой Харман увидел, как ему показалось, зеркальный пруд. Посох Просперо гулко стучал о мрамор, пока они двигались к середине.
Это был не пруд.
– Господи Исусе! – воскликнул Харман и отпрянул от края.
Перед ними была пустота. Слева глаз едва различал отвесный северный склон горы, но ниже, примерно в сорока футах от пола, парил над ледником в шести милях внизу саркофаг из хрусталя и стали. В саркофаге лежала обнаженная женщина. Беломраморная винтовая лестница спускалась на уровень саркофага, последняя ступенька висела как будто над пустотой.
«Не может быть, чтобы над пустотой», – подумал Харман. Из отверстия в полу не вырывался ураганный горный ветер, не слышно было даже его рева. Саркофаг явно стоял начем-то. Прищурившись, Харман разглядел треугольные грани, сетку почти невидимых линий. Пол и стены погребальной камеры состояли из невероятно прозрачного пластика, хрусталя либо стекла. Но почему он не заметил ни саркофага, ни лестницы из подъезжающей кабины или…
– Усыпальницу нельзя увидеть снаружи, – вполголоса произнес Просперо. – Ты уже посмотрел на женщину?
– На возлюбленную Лиас Ло Амумджию? – спросил Харман, которому вовсе не хотелось пялиться на голый труп. – Ту, что покинула сей бренный мир хрен знает когда? И где хан? Завел себе отдельные хрустальные апартаменты?
Старец рассмеялся:
– Хан Хо-Теп и его обожаемая Лиас Ло Амумджия, дочь Амумджи, цезаря Срединной Африканской империи, – та еще стерва и гарпия, можешь мне поверить, Харман из Ардиса, – были выброшены за борт, не пролежав здесь и двух столетий.
– Выброшены за борт? – переспросил Харман.
– Идеально сохранившиеся тела бесцеремонно швырнули с той самой стены, откуда ты любовался видами полчаса назад, – сказал Просперо. – Выкинули, словно вчерашний мусор с палубы грузового парохода. Преемники хана, все более и более жалкие, желали лежать здесь вечность… которая длилась, пока очередной наследник не забирал мавзолей себе.
Харман легко мог это представить.
– Но четырнадцать веков назад картина изменилась, – продолжал Просперо, вновь обратив голубые глаза к саркофагу из дерева и стекла глубоко под ними. – Эта женщина была воистину любима кем-то могущественным и пролежала нетронутой тысячу четыреста лет. Приглядись к ней, Харман из Ардиса.
До сих пор Харман смотрел в общем направлении саркофага, стараясь не вглядываться в тело. На его вкус, женщина была слишком голой, слишком молодой для покойницы. Кожа – кровь с молоком, груди слишком заметные – розовые соски отчетливо видны даже с расстояния в сорок футов, черная запятая коротко стриженных волос на белой атласной подушке, и еще одна запятая – пышный темный треугольник в паху… темные брови, широкий рот, решительные черты лица даже издали казались почти… знакомыми.
– Господи Исусе! – снова воскликнул Харман, на сей раз так громко, что эхо прокатилось под куполом, отразившись от белого мрамора и книжных антресолей.
Она была моложе… намного моложе… волосы черные, а не седые, тело крепкое и юное, а не в морщинах и складках, которые Харман видел под обтягивающим термоскином, однако та же сила в лице, те же острые скулы, тот же дерзкий размах бровей и волевой подбородок. Сомнений не оставалось.