Это была Сейви.
– Куда же все подевались? – спрашивает быстроногий Ахиллес, сын Пелея, шагая вслед за Гефестом по зеленой вершине Олимпа.
Белокурый мужеубийца и главный искусник богов идут по берегу Кальдерного озера от чертогов Целителя к Великому чертогу собраний. Все другие постройки с белыми колоннами выглядят темными и покинутыми. В небе ни одной колесницы. Никто не гуляет по мощеным дорожкам, озаренным низкими желтоватыми лампами, про которые Ахиллес замечает, что это не факелы.
– Я же тебе говорил, – произносит Гефест. – Кот из дома – мыши в пляс. Почти все сейчас на Земле Илиона играют последний акт вашей Троянской войнушки.
– И как там дела? – интересуется Ахиллес.
– Тебя нет, Гектора убить некому, троянцы лупят твоих мирмидонцев, а равно ахейцев, аргивян и прочих-как-их-там.
– Агамемнон и его люди отступают? – спрашивает Ахиллес.
– Ага. В последний раз, когда я заглядывал в голографический пруд Великого чертога – а это было считаные часы назад, перед тем как нелегкая понесла меня чинить эскалатор, – Агамемнон провалил очередное наступление, и ахейцы бежали к заградительным рвам перед черными кораблями. Гектор готовился к вылазке. По большому счету все сводилось к тому, чья команда небожителей пересилит. По всему, нашим крутым стервам Афине с Герой даже с помощью Посейдона, колеблющего землю города (а уж это он умеет, хлебом его не корми, дай поколебать что-нибудь), не удалось взять верх над защитниками Трои: Аполлоном, Аресом и коварной Афродитой с ее подружкой Деметрой. А военачальник из Агамемнона говенный.
Быстроногий молча кивает. Отныне его судьба связана с Пентесилеей, а не с воинством Агамемнона. Ахиллес надеется, что его мирмидонцы поступят как надо: если получится – унесут ноги, если придется – сложат головы на поле брани. С тех пор как Афина (или Афродита в ее обличье, как несколько дней назад уверяла богиня мудрости) убила его любезного Патрокла, сердце Ахиллеса желало лишь мести бессмертным. Теперь, хоть он и знает, что причина в ароматической магии Афродиты, у него две цели: вернуть к жизни любимую Пентесилею и убить ненавистную Афродиту. Сам того не замечая, Ахиллес поправляет богоубийственный кинжал на поясе. Если Афина сказала правду – а он ей верит, – этот клинок из квантово-смещающей стали убьет и Афродиту, и любого олимпийца, вставшего на его пути, в том числе хромоногого Гефеста, если тот вздумает улизнуть или поступить наперекор.
Гефест ведет Ахиллеса на стоянку перед Великим чертогом собраний, где выстроились в ряд десятки золотых колесниц, металлические шланги тянутся от них под землю, к некоему зарядному устройству. Гефест забирается в безлошадную повозку и зовет Ахиллеса за собой.
– Куда мы направляемся? – недоверчиво спрашивает Ахиллес.
– Я тебе говорил, навестим одну небожительницу, которой, возможно, известно, где сейчас Зевс.
– Почему не прямо к Зевсу? – спрашивает Ахиллес, не двигаясь с места.
Тысячи раз он ездил на колесницах, но никогда еще не летал, как боги, которых часто видел над Илионом. Не то чтобы эта идея его пугала, но все-таки он не спешит покинуть надежную землю.
– Есть технология, известная только Зевсу, которая прячет его от всех моих сенсоров и шпионских устройств, – объясняет Гефест. – Кто-то ее активировал, хотя чует мое сердце, это был не сам бог богов, а его благоверная.
– Кто из бессмертных покажет нам, где он прячется? – спрашивает Ахиллес.
Песчаный ураган разбушевался; молнии и статические разряды вспыхивают в сотне футов над ними, там, где планетарный шторм порывами налетает на защитное поле Олимпа – эгиду Зевса.
– Никта, – говорит хромоногий.
– Ночь? – повторяет Ахиллес.
Быстроногий мужеубийца, конечно, слышал имя дочери Хаоса, одного из первых разумных существ, явившихся из пустого зияющего пространства, которое было в начале времен, когда изначальные боги помогли отделить мрак Эреба от сине-зеленого порядка Геи-Земли. Однако ни в одном известном ему городе Греции, Азии или Африки не поклонялись таинственной Никте-Ночи. Легенды гласили, что Никта – в одиночку, без какого-либо бессмертного оплодотворителя, – родила Эриду (Распрю), Мойр (Судьбы), Гипноса (Сон), Немезиду (Возмездие), Танатоса (Смерть) и Гесперид.
– Я думал, Ночь – это персонификация, – добавляет Ахиллес. – Или просто хрень собачья.
Кузнец ухмыляется:
– Даже персонификация или хрень собачья обзаводится телесной оболочкой в дивном новом мире, созданном при участии постлюдей, Просперо и Сикораксы. Ну что, едем? Или мне пока квитировать в лабораторию и насладиться… э-э-э… прелестями твоей спящей красавицы?