Ночь не отвечает. По склонам утесов и глубоким долинам эхом разлетается вой. Наконец она говорит:
– А куда бежать, кузнец? Куда нам, горстке первичных бессмертных, скрыться из вселенной, где мы родились, если она будет ввержена в хаос? Какую бы брану мы ни создали, куда бы ни телепортировались, вслед за нами потянутся нити разрушения. Нет, искусник, бежать некуда.
– Что же нам делать, богиня? – рычит Гефест. – Наклонимся ниже, обхватим сандалии руками и поцелуем на прощание свои бессмертные зады?
Ночь издает неразборчивый звук, похожий на веселенький эгейский шторм.
– Нужно посоветоваться со старшими богами. Причем как можно скорее.
– Старшие боги… – начинает Гефест и осекается. – Крон, Рея, Океан, Тефиса… Все сосланные в ужасные бездны Тартара?
– Да, – произносит Ночь.
– Зевс никогда этого не позволит, – говорит Гефест. – Олимпийцам запрещено общаться с…
– Так пусть он посмотрит в лицо действительности! – восклицает Ночь. – Иначе все закончится полным хаосом, и его правление тоже.
Ахиллес поднимается на две ступени навстречу громадной черной фигуре, перехватив щит, словно для битвы.
– Эй, вы еще не забыли, что я здесь? И по-прежнему жду ответа на свой вопрос.Где Зевс?
Ночь наклоняется над человеком и тычет в него костлявым бледным пальцем, словно оружием:
– Пусть квантовая вероятность твоей гибели от моей руки равна нулю, сын Пелея, но, если я распылю твое бренное тело на молекулы и атомы, вселенной, даже на квантовом уровне, нелегко будет подтвердить эту аксиому.
Ахиллес ждет. Как он давно заметил, боги частенько несут ахинею, но, если потерпеть, рано или поздно начинают говорить разумно.
Наконец Никта произносит голосом, в котором грохочут волны:
– Гера, дочь Крона и Реи, сестра и жена Зевса, защитница ахейцев, готовая ради них на вероломство и кровопролитие, соблазном отвлекла Тучегонителя от его обязанностей и впрыснула ему под кожу Неодолимый Сон в огромном доме, где плачет верная жена и ткет при свете дня, а ночами распускает свою работу. Ее прославленный муж не взял своего любимого оружия на кровавую жатву под стены Трои, но повесил на деревянный гвоздь в потайном чертоге за потайной дверью, подальше от женихов и воров. Это лук, который никто иной натянуть не может, лук, способный послать стрелу через отверстия двенадцати топоров в ряд либо через вполовину столько же тел виноватых и безвинных людей.
– Спасибо за помощь, богиня, – говорит Ахиллес и пятится вниз по лестнице.
Гефест озирается и следует за ним, стараясь не повернуться спиной к исполинской эбеновой фигуре в струящихся одеяниях. Ночь тем временем исчезает.
– Какого Аида она плела? – шепчет ремесленник, активируя виртуальную панель управления и голографических коней. – Чья-то рыдающая жена, долбаные потайные комнаты, отверстия двенадцати топоров в ряд… Похоже на бредни вашего Дельфийского оракула.
– Зевс на Итаке, – отвечает Ахиллес в то время, как колесница взмывает над замком, над островом и воем невидимых чудищ. – Одиссей сам говорил мне, что оставил свой лучший лук во дворце на этом каменистом острове, в тайном покое вместе с благовонными одеждами. В лучшие дни я навещал хитроумного Одиссея и видел эту диковину. Только он может натянуть этот лук – по крайней мере, по его словам, сам-то я не пробовал. А стрелять после вечерних возлияний через отверстия двенадцати составленных в ряд топоров – любимое развлечение Лаэртида. А если женихи добиваются его соблазнительной Пенелопы, он с еще большей радостью пронзит стрелой их тела.
– Дом Одиссея, Итака, – бормочет Гефест. – Гера отлично знала, где спрятать усыпленного мужа. Ты хоть представляешь, сын Пелея, что сделает Зевс, когда мы его разбудим?
– Нет, но мы это выясним, – говорит Ахиллес. – Можешь квант-телепортировать нас прямо из колесницы?
– Сейчас увидишь, – отвечает Гефест.
В ту же секунду человек и бог исчезают. Опустевшая колесница продолжает лететь на северо-запад над Бассейном Эллады.
– Это не Сейви.
– Разве я утверждал обратное, друг Никого?
Харман замер на металлической платформе саркофага, который по виду парил в пяти с лишним милях над землей, за сотню ярдов от северного склона Джомолунгмы, и – вопреки своему сильнейшему нежеланию – пялился на мертвое лицо и голое тело молодой Сейви. Просперо стоял позади, на железных ступенях. Снаружи дул ветер.
– Оченьпохоже на Сейви, – сказал Харман. Сердце у него бешено стучало. От высоты и близости трупа накатывало головокружение. – Но Сейви умерла, – добавил он.
– Ты уверен?