– Еще как уверен. Твой Калибан убил ее у меня на глазах. А после мы с Даэманом наткнулись на окровавленные объедки. Сейви умерла. И я никогда не видел ее такоймолодой.
Обнаженная женщина, лежавшая на спине в хрустальном саркофаге, прожила от силы три-четыре года после первой Двадцатки. А Сейви была… древней. Харман помнил, как он и его друзья – Ханна, Ада, Даэман – поразились ее виду: морщинам, седым волосам, дряхлому телу. Никто из людей старого образца не видел до того явных признаков старости. Да и после тоже, но теперь, когда лазарет с регенерационными баками уничтожен, к подобным зрелищам придется привыкать.
– Немой Калибан, – возразил Просперо. – Уже не мой. В ту пору, когда случай свел вас на орбитальном острове примерно девять месяцев назад, сей гоблин – нечестивый выродок Сикораксы, узник и раб Сетебоса – принадлежал одному себе.
– Это не Сейви, – повторил Харман. – Такого не может быть.
Он заставил себя поднялся по лестнице, грубо задев по пути старца в голубой мантии, однако, прежде чем скрыться в отверстии гранитного потолка, помедлил и тихо спросил:
– Она жива?
– А ты потрогай, – предложил Просперо.
Харман попятился вверх по лестнице:
– Не буду. Зачем?
– Спустись и потрогай ее, – сказал маг; голограмма, проекция, или что это было, теперь стояла у самого саркофага. – Это единственный способ узнать, жива ли она.
– Уж лучше я поверю тебе на слово, – ответил Харман, не трогаясь с места.
– Но я ничего тебе не сказал, друг Никого. Я не говорил, спящая это женщина, или труп, или всего лишь бездушное подобие из воска. Однако я говорю тебе, муж Ады из Ардиса: если она проснется, если ты ее разбудишь, если она окажется настоящей и если ты поговоришь с этим восставшим из усыпальницы духом, ты получишь ответы на все твои самые насущные вопросы.
– Чего ты хочешь? – спросил Харман и, как ни тянуло его убежать, спустился по ступеням.
Просперо молча поднял хрустальную крышку прозрачного саркофага.
Никакого запаха разложения. Харман изумленно ступил на железную площадку, затем обошел гроб и встал подле мага. Подобно всем людям старого образца, он до последних месяцев не видел покойников, если не считать безволосых тел в целебных баках на острове Просперо. Однако он хоронил людей в Ардис-холле и знал ужасные приметы смерти: бледность и трупное окоченение, запавшие глаза, холодную плоть. У этой женщины –этой Сейви – ничего из перечисленного не было. Кожа казалась мягкой, полной жизни. Губы были розовые, почти красные, и соски тоже. Чудилось, что длинные ресницы вот-вот шелохнутся, глаза откроются…
– Прикоснись к ней, – сказал Просперо.
Харман протянул дрожащую руку – и тут же отдернул ее, так и не коснувшись тела. Женщину окружало не сильное, но плотное энергетическое поле, проницаемое, но вполне осязаемое; воздух под ним был гораздо теплее, чем снаружи. Харман попытался снова. Он тронул шею женщины и ощутил едва заметный пульс, словно биение крыльев мотылька. Он положил руку между ее грудями. Да, сердце билось, но медленно, гораздо медленнее, чем у спящего человека.
– В подобной колыбели лежит твой друг Никто, – тихо сказал Просперо. – Она останавливает время. Но если саркофаг Одиссея должен исцелить его за три дня, что и происходит прямо сейчас, то этот хрустальный гроб стал своей хозяйке прибежищем на четырнадцать с лишним веков.
Харман опять отдернул руку, словно его укусили:
– Невозможно.
– Да? Разбуди ее и спроси.
– Кто она? Это не может быть Сейви.
Просперо улыбнулся. Под ногами у них тучи сбивались к северному склону, клубились вокруг прозрачной гробницы.
– Ну да, не может, верно? – произнес маг. – Я знал ее под именем Мойра.
– Мойра? В честь которой назвали это место – Тадж-Мойра?
– Конечно. Здесь ее усыпальница. По крайней мере, здесь она спит. Да будет тебе известно, друг Никого, что Мойра – постчеловек.
Харман снова попятился от саркофага:
– Постлюди умерли… Их больше нет. Мы с Даэманом и Сейви видели, как их мумифицированные, обглоданные Калибаном тела плавали в гнилостном воздухе твоего орбитального острова.
– Она последняя, – сказал Просперо. – Сошла с полярного кольца более полутора тысяч лет назад. Она была возлюбленной и женой Ахмана Фердинанда Марка Алонсо хана Хо-Тепа.
– А это еще кто?
Тучи окутали основание Таджа плотной пеленой, и Харман почувствовал себя немного уверенней, видя под ногами сизую мглу вместо головокружительной пустоты.
– Просвещенный потомок первого хана, – пояснил седовласый старец. – Он правил Землей – верней, тем, что от нее осталось, – в ту пору, когда впервые активизировались войниксы. Этот временной саркофаг он создал для себя, но, полюбив Мойру, уступил гроб ей. Она спит здесь много веков.