Ада кивнула:
– Все верно, подруга. Но как быть с водой? Придется то и дело посылать кого-нибудь к реке, а это за четверть мили отсюда, и путь опасен. Запасы будет негде хранить, да мы и не поместимся под этой крышей. И еще здесь холодно. Ардис стоит на солнечном месте, там куча строительного материала и главное – есть колодец. Построим новый Ардис-холлвокруг колодца, чтобы не ходить за водой наружу.
Люди переминались с ноги на ногу, однако не отвечали. Никому не хотелось брести назад по мерзлой дороге, все дальше от павильона и надежд на спасение.
– Я иду сейчас, – объявила Ада. – Через несколько часов стемнеет. Я собираюсь развести славный костер до того, как на небе зажгутся кольца.
Она действительно вышла из павильона и зашагала на запад, к дороге. Даэман тронулся следом. За ним – Эдида и Боман. Затем потянулись Том, Сирис, Каман и многие другие. Греоджи занялся погрузкой больных обратно в соньер.
Догнав Аду, Даэман нагнулся к ней и прошептал:
– У меня две новости: хорошая и плохая.
– Давай хорошую, – устало проговорила Ада, чувствуя, как раскалывается голова.
Она шагала зажмурившись, лишь иногда разжимая веки, чтобы не сбиться с каменистой тропы.
– Все двинулись за нами, – сообщил Даэман.
– А плохая? – спросила Ада, думая про себя: «Только не плакать! Только не плакать!»
– Треклятое яйцо Сетебоса начинает трескаться, – ответил Даэман.
Только сняв верхнюю одежду в хрустальной усыпальнице под мраморным полом Тадж-Мойры, Харман ощутил, как же здесь холодно. В исполинском сооружении тоже, видимо, царил мороз, но в термоскине Харман этого не замечал. И вот он застыл в изножье прозрачного гроба, наполовину сняв термокостюм (обычная одежда грудой валялась на невидимом полу). Голые руки и грудь покрылись пупырышками.
«Это неправильно. Совершенно, абсолютно неправильно».
Современники Хармана ничего не знали о религии, если не считать благоговения перед постлюдьми на кольцах и веры в вечную жизнь с ними после своего финального факса да еще отдаленного понятия о религиозных обрядах, почерпнутого из туринской драмы, где фигурировали воскрешенные греческие боги.
И все же в эту минуту Харман чувствовал, что совершает грех.
«Жизнь Ады, жизнь всех, кого я знаю и люблю, возможно, зависит от пробуждения последней постчеловеческой женщины».
– От секса с мертвой или коматозной женщиной, которую я впервые вижу? – вслух прошептал он. – Бред какой-то. Безумие.
Харман оглянулся через плечо на лестницу (Просперо вроде бы сдержал слово; по крайней мере, его нигде не было видно) и разделся догола. Холод пробирал до костей. Харман глянул вниз и чуть не рассмеялся: какой же он замерзший и съежившийся.
«Что, если полоумный старик надо мной подшутил?» И кто знает, не прячется он где-нибудь поблизости под покровом невидимости или других магических штучек?
Хармана била дрожь: отчасти от озноба, но больше от непреодолимой гадливости. Одна только мысль, что он происходит от Ахмана Фердинанда Марка Алонсо хана Хо-Тепа вызывала тошноту.
Ему вспомнилась Ада – израненная, без сознания, заброшенная на вершину Тощей скалы вместе с жалкой кучкой беженцев, уцелевших после резни в Ардисе.
«Кто сказал, что это было на самом деле? Просперо ничего не стоит показать через туринскую пелену лживые образы».
Да, но действовать придется так, будто увиденное было правдой. Будто правдивы слова Просперо, что ему необходимо учиться, необходимо изменить себя и встать на борьбу против Сетебоса, войниксов и калибанов, а иначе все потеряно.
«Но что может сделать один человек, проживший свои Пять Двадцаток?» – спросил себя Харман.
И словно бы в ответ на это он вполз на край массивного гроба, стараясь не коснуться босых ног обнаженной женщины. Полупроницаемое защитное поле рождало ощущение, что он погрузился в теплую воду через что-то щекочущее. Лишь голова и плечи по-прежнему оставались на холоде.
В длинном и просторном саркофаге можно было лечь подле спящей, не касаясь ее. Материал, на котором она лежала, с виду походил на шелк, однако под коленями Хармана ощущался скорее как мягкое металлическое волокно. Теперь он чувствовал пульсацию той энергии, которая охраняла молодость и, возможно, сон двойника Сейви.
«А что, если я нырну под силовое поле и тоже засну на пятнадцать веков? Это решило бы все мои затруднения. А главное – избавило бы от вопроса, что делать дальше».
Он опустил лицо сквозь щекочущую полупроницаемую преграду, словно пловец, робеющий войти в реку, и теперь стоял на четвереньках над ногами спящей. Нагретый воздух, пронизанный гулом приборов саркофага, окатывал тело волнами странной энергии, однако не усыплял.