Кажется, что-то зашевелилось…
«Не обращай внимания. Пока не думай. Просто вспоминай».
Харман позволил себе вспомнить первую близость с Адой девять месяцев, три недели и два дня назад. Тогда они путешествовали вместе с Ханной, Даэманом и Сейви и только что разбудили Одиссея на Золотых Воротах в Мачу-Пикчу. Каждому выделили отдельную спальню – зеленоватый шар, прилепленный к оранжевой башне в семистах с лишним футах над развалинами внизу.
Когда они разошлись по комнатам – всем было страшно идти по стеклянному полу, такому же прозрачному, как здесь, в гробнице… нет, не думай об этом сейчас… Харман выскользнул из спальни и постучался к Аде. Она впустила его, и он заметил, как сверкают ее глаза.
Вообще-то, Харман пришел побеседовать, а не заниматься любовью. По крайней мере, он сам так думал. Однажды он уже ранил чувства Ады. Это случилось в Парижском Кратере, в доме матери Даэмана Марины, высоко на бамбуковой башне, на краю красноглазого кратера. Рискуя жизнью – во всяком случае, она рисковала факсировать в лазарет, – Ада перебралась к нему на балкон над тысячемильной черной дырой кратера. А Харман ответил: «Нет». Сказал: «Нужно подождать». И она ждала, хотя наверняка ни один мужчина прежде не отвергал прекрасную черноволосую Аду из Ардис-холла.
Однако в ту ночь, в прозрачном шаре на Золотых Воротах в Мачу-Пикчу, среди гор (позже Харман предположил, что это должны быть Анды), в тысяче футов над развалинами, он пришел поговорить… о чем? Ах да, хотел убедить ее остаться в Ардис-холле с Одиссеем и Ханной, пока они с Даэманом отправятся вместе с Сейви в легендарное место под названием Атлантида, где, возможно, сохранился космический корабль, способный доставить их на кольца. Харман был очень убедителен, хотя бессовестно лгал. Он сказал Аде, что будет лучше, если именно она представит Одиссея обитателям и гостям Ардис-холла, а они с Даэманом точно вернутся через несколько дней. На самом деле он боялся, что Сейви втянет их в опасную историю (так оно и вышло, старуха даже поплатилась жизнью), и не хотел, чтобы с Адой случилось что-нибудь дурное. Уже тогда он чувствовал: если Ада пострадает, для него это будет словно его собственная душа рассталась с телом.
На ней была шелковая ночная сорочка, короткая и почти прозрачная. Лунный свет озарял бледные руки и ресницы Ады, пока Харман с жаром убеждал ее остаться в Ардис-холле с чужаком по имени Одиссей.
Потом он ее поцеловал. О нет, всего лишь в щечку, словно отец или друг – маленького ребенка перед сном. Этоона первой поцеловала его по-настоящему, прижимая к себе в сиянии луны и звезд. Молодые груди коснулись Хармана сквозь легкий голубой шелк сорочки.
Он вспомнил, как отнес ее на узкую кровать у прозрачной стены. Ада помогла ему снять пижаму. Они раздевались торопливо, но с какой-то особой, неловкой грацией.
Неужто с горных пиков налетел ураган в тот самый миг, когда они занялись любовью на узкой кровати? Наверняка так и было. Харман помнил лунный свет на лице Ады и на ее сосках, когда он по очереди целовал ее груди.
Однако он помнил, как налетел шквал, как спальня опасно и чувственно закачалась в то самое время, как Ада, сжимая ногами его бедра, скользнула правой рукой вниз, нашла его, направила…
Никто не направлял Хармана сейчас, когда он тыкался в спящую женщину.Не получится, мелькнуло среди нахлынувших воспоминаний и возвратившегося желания. Она же сухая. Придется…
Остаток мысли куда-то улетучился, когда Харман осторожно попробовал… Она оказалась мягкой, открытой, даже мокрой, как будто только и ждала его все эти годы.
Ада тоже была мокрая, ее нежные губы такие же теплые, как теплое влагалище, жадные пальцы сжимали его голую спину, когда он мягко двигался в ней и вместе с ней. Они целовались, покуда Харман – проживший Четыре Двадцатки и девятнадцать лет, самый старый из всех, кого знала Ада, – чуть не лишился чувств от одних только поцелуев, словно подросток.
Комната раскачивалась под резкими порывами ветра, а они продолжали двигаться: сначала (казалось, целую вечность) очень нежно, потом с нарастающей страстью, затем Ада заставила его окончательно забыться, открываясь ему, требуя проникать еще глубже, целуя его, стискивая сильными руками, сжимая ногами, впиваясь ногтями в кожу.
Кончив, Харман содрогался в ней несколько долгих мгновений. Ада отзывалась серией внутренних сокращений, которые ощущались как толчки землетрясения из какого-то бесконечно глубокого центра, пока ему не стало казаться, будто это ее маленькая ручка, а не все тело сжимает его крепче, отпускает и снова сжимает.
Харман несколько раз содрогнулся внутри женщины, которая походила на Сейви, но не могла ею быть, и тут же вышел из нее. Сердце, все еще переполненное любовью к Аде и воспоминаниями о ней, тяжело стучало от ужаса и стыда.