Царь богов правой рукой описывает в воздухе плавную дугу, и плитки под ногами Ахиллеса начинают растворяться. В полу Одиссеевой пиршественной залы возникает круг пустоты, так что быстроногий мужеубийца стоит как будто на огнистых всполохах. Далеко-далеко снизу, из ужасной бездны под бурлящими серными облаками, где гнилыми драконьими зубами торчат черные горы, булькают озера расплавленного свинца, пузырится шипящая лава и движутся исполинские тени, доносится несмолкающий рев чудовищ, некогда звавшихся титанами.
Зевс снова поводит рукой, и Ахиллес летит в пропасть. Он исчезает без единого вскрика.
С минуту Зевс смотрит на пламя и черные клубы облаков, затем поводит ладонью слева направо: круг смыкается, пол затвердевает и вновь покрывается плиткой ручной работы. В доме вновь повисает могильная тишина, лишь где-то во дворе жалобно лает оголодавший пес по кличке Аргус.
Зевс со вздохом телепортируется прочь – пора призвать к ответу ничего не подозревающих богов.
Просперо не стал подниматься; Мойра сама повела Хармана по круглому мраморному балкону без ограждения, вверх по движущейся металлической лестнице, снова кругом, снова вверх и так далее, покуда пол Таджа не превратился в кружок, оставшийся, казалось, в милях под ногами. Сердце у Хармана стучало все громче.
В стене бесконечно вздымающегося купола были прорезаны маленькие круглые окошки, которых он не замечал ни снаружи, ни снизу. Они пропускали свет, а главное – давали предлог перевести дыхание и набраться храбрости; у каждого Харман задерживался посмотреть на горные пики, сверкающие под утренним солнцем. На севере и востоке изрезанные трещинами ледники скрылись под массой громоздящихся облаков. А в туманной дали за ними – за сотню, двести, а то и более миль, кто знает, – виднелся слегка изогнутый горизонт.
– Все порядке, – тихо сказала Мойра.
Харман обернулся.
– Я о том, как ты меня разбудил. Все в порядке. Прости, нам очень жаль. У тебя правда не было выбора. Механизмы для возбуждения установили задолго до того, как родился прапрапрадед отца твоего отца.
– Но какова была вероятность, что я окажусь потомком этого вашего Фердинанда Марка Алонсо хана Хо-Тепа? – спросил Харман. Он не прятал сожаления в голосе – да и не хотел прятать.
К его удивлению, Мойра рассмеялась. Непринужденно, внезапно, совсем как Сейви; недоставало разве что легкого привкуса горечи, всегда присущего веселью старухи.
– Сто процентов, – сказала Мойра.
Харман ошеломленно промолчал.
– Когда мы создавали новое поколение людей старого образца, Фердинанд Марк Алонсо позаботился, чтобы все мужчины этого рода получили часть его хромосом.
– Понятно теперь, почему мы такие тщедушные, безмозглые и ни на что не годные, – сказал Харман. – Чего ждать от плодов близкородственного скрещивания.
Три недели назад (теперь казалось, прошло много лет) он просиглировал книгу об основах генетики. Ада спала рядом с ним, а он смотрел, как по его пальцам, запястью, руке бегут золотые буквы…
Мойра снова рассмеялась:
– Готов одолеть остаток пути до хрустального чертога?
Прозрачный купол на вершине Тадж-Мойры оказался гораздо больше, чем могло показаться снизу, – шестьдесят-семьдесят футов в поперечнике. Здесь уже не было мраморных выступов; металлические эскалаторы и чугунные мостки заканчивались в центре купола, и все сверкало под солнцем из окон, опоясывающих заостренную верхушку Таджа.
Харман никогда не бывал так высоко (даже на Золотых Воротах, в семистах футах над подвесной дорогой) – и никогда так не боялся упасть. Глядя вниз, он мог бы закрыть ладонью весь мраморный пол Тадж-Мойры. Лабиринт и усыпальница в центре казались вышивкой-микросхемой на туринской пелене. Харман старательно не смотрел вниз, поднимаясь вслед за Мойрой по лесенке на паутину мостков и оттуда на кованую площадку.
– Это оно? – спросил он, кивая на десяти-двенадцатифутовое сооружение посередине платформы.
– Да.
Харман ожидал, что так называемый хрустальный чертог будет похож на прозрачный саркофаг Мойры, но перед ним было что-то совершенно иное. Харману вспомнилось слово «додекаэдр», однако он его не вычитал, а просиглировал и не был уверен, правильно ли запомнил. Хрустальный чертог имел примерно шарообразную форму и состоял из двенадцати граней, разделенных переплетом цвета старого олова на стеклянные треугольники. Десятки разноцветных трубок и проводов тянулись к его черному основанию по стенам купола, рядом на платформе стояли кресла из металлической сетки, странные приборы с темными дисплеями и клавиатурой и тончайшие вертикально стоящие пластины из прозрачного пластика высотой пять или шесть футов.