Впрочем, яйцо Сетебоса вроде бы их отпугивало.
Уже почти стемнело, когда Даэман отвел Аду, Тома и Ламана в сторону от общего костра на пепелище литейного купола Ханны, раскрыл рюкзак и показал проклюнувшееся яйцо. Оно светилось ярче прежнего каким-то болезненным белесым светом; скорлупу изрезали тонкие трещинки, но отверстия пока не было.
– И скоро он вылупится? – спросила Ада.
– Я-то откуда знаю? – ответил Даэман. – Скажу одно: маленький Сетебос внутри еще жив и хочет вылезти наружу. Если приложишь ухо, можешь услышать, как он пищит и чавкает.
– Нет уж, спасибо, – сказала Ада.
– Что будет, когда он выберется? – спросил Ламан; он с самого начала настаивал на уничтожении яйца.
Даэман пожал плечами.
– Что именно ты собирался делать с этой штукой, когда стащил ее из гнезда Сетебоса в Парижском Кратере? – спросил врач Том, слышавший всю историю.
– Не знаю, – ответил Даэман. – Тогда это казалось мне удачной затеей. По крайней мере, способ хоть что-нибудь узнать о Сетебосе.
– А если мамуля придет за малышом? – спросил Ламан.
Даэман слышал этот вопрос не в первый раз, поэтому снова пожал плечами.
– Если что, мы можем убить его, когда вылупится, – тихо сказал он, глядя, как под деревьями за руинами старого частокола сгущается зимний сумрак.
– Сможем ли? – Ламан положил руку на потрескавшуюся скорлупу, но тут же отдернул, словно обжегшись.
Все, кто прикасался к яйцу, испытывали гадкое чувство, будто что-то тянет из них энергию.
Даэман хотел ответить, но Ада опередила его:
– Даэман, не принеси ты сюда это яйцо, большинства из нас уже не было бы в живых. До сих пор оно держало войниксов на расстоянии. Может, и детеныш, когда вылупится, будет их отпугивать.
– Если только не сожрет нас, пока мы спим, или не позовет на помощь мамку-папку, – буркнул Ламан, баюкая искалеченную правую руку.
Позже, когда стемнело, к Аде подошла Сирис и шепнула, что умер Шерман, один из тяжелораненых. Ада кивнула, подозвала еще двоих – Эдиду и не потерявшего упитанности Раллума; вместе они отнесли тело подальше от костра, к поваленным казармам, и прикрыли его камнями и бревнами, чтобы похоронить утром. Дул пронизывающий ветер.
Ада простояла четыре часа в карауле с дротиковой винтовкой, вдали от согревающего костра, в пятидесяти ярдах от ближайшего дозорного. Голова после сотрясения болела так, что Ада не заметила бы войникса или Сетебоса у себя на коленях. Из-за сломанного запястья винтовку приходилось держать на локте. Когда Аду сменил Кауль, она, шатаясь, добрела до забитого храпящими людьми укрытия и провалилась в сон, нарушаемый только кошмарами.
Даэман разбудил ее перед рассветом, нагнувшись и зашептав в ухо:
– Детеныш вылупился.
Ада уселась в темноте, ощущая со всех сторон прижатые дышащие тела, и в первый момент думала, что страшный сон продолжается. Ей хотелось, чтобы Харман тронул ее за плечо и она проснулась бы в свете солнца. Хотелось чувствовать его руку, но вокруг были только ледяной мрак, чужие тела и отблески костра на брезенте.
– Он вылупился, – повторил Даэман. – Не хотел тебя будить, но надо что-то решать.
– Да, – шепнула Ада.
Она спала в одежде, поэтому сейчас выскользнула из-под сырых одеял, осторожно пробралась между спящими и пошла за Даэманом мимо костра к другому, гораздо более слабому огоньку.
– Я спал там, не со всеми, – сказал Даэман уже не совсем шепотом.
Говорил он по-прежнему тихо, но каждый слог отдавался болью у Ады в голове. Высоко в небе вращались, как и всегда, э- и п-кольца, скрещиваясь на фоне звезд и тоненького лунного серпа. Ада заметила там какое-то движение, и примерно минуту сердце у нее колотилось, прежде чем она сообразила, что это соньер беззвучно кружит в ночи.
– Кто пилот? – глухо спросила Ада.
– Око.
– Не знала, что она умеет водить соньер.
– Греоджи вчера ее научил, – ответил Даэман.