– Орфу!
Орфу развернулся и вежливо направил на Астига/Че мертвые камеры и остатки глазных стебельков.
– Ты собирался сказать, кому принадлежит Голос, с которым мы сегодня встречаемся.
– Ну, вообще-то… – Орфу впервые замялся. – Это просто догадка.
– Поделись, – велел Астиг/Че.
– Что ж, принимая на веру мою скромную теорию, – проговорил Орфу, – кто мог женским голосом потребовать свидания с нашим пассажиром – Одиссеем, сыном Лаэрта?
– Санта-Клаус? – предположил генерал Бех бен Ади.
– Не совсем, – сказал Орфу. – Калипсо.
По всей видимости, никто из моравеков раньше не слышал этого имени.
– Во вселенной, откуда явились наши новые друзья, – продолжал Орфу, – чародейку еще называют Цирцеей.
Харман утонул, но не умер. Впрочем, несколько минут спустя он об этом пожалел.
Золотая жидкость, наполнившая двенадцатигранный хрустальный чертог, оказалась перенасыщена кислородом, который быстро начал всасываться через тончайшие капилляры легких и насытил кровеносную систему. Этого хватило, чтобы заставить сердце биться (точнее сказать, биться снова, поскольку оно пропустило несколько ударов и молчало почти полминуты, пока человек барахтался и шел на дно) и поддержать жизнь мозга… пусть даже вконец отупевшего, охваченного ужасом, отторгнутого, если верить ощущениям, от остального тела. Он не мог вдохнуть, инстинкты требовали воздуха, хотя тело получало кислород.
Наконец Харман с трудом разлепил веки, однако ничего хорошего не увидел; перед глазами стремительно кружилась воронка из миллиарда золотых слов и десяти миллиардов пульсирующих изображений, которые ждали своей очереди возродиться в его голове. Харману смутно удалось различить стеклянную панель заполненного доверху хрустального додекаэдра и чью-то размытую фигуру за ней. Это могла быть Мойра, или Просперо, или даже Ариэль… да какая, собственно, разница?
Харман по-прежнему жаждал дышать привычным ему образом. Не отключись сознание ровно наполовину (видимо, жидкость подействовала как транквилизатор, подготавливая разум к передаче), один только рвотный рефлекс убил бы его или свел с ума.
Впрочем, хрустальный чертог припас иные способы довести его до безумия.
В Хармана начала вливаться информация. Из миллиона старинных книг, как сказали Просперо и Мойра. Слова и мысли почти миллиона давно умерших умов… нет, больше, ведь каждая книга в своих доводах, яростных опровержениях, горячем согласии и пересмотрах содержала множество других умов.
Информация вливалась в Хармана, но это не походило ни на какой его прежний опыт. За долгие десятилетия он выучился читать и стал первым за неисчислимые века человеком старого образца, способным понимать закорючки, точки и штрихи в истлевающих по всей планете старинных книгах. Однако при чтении слова проникали в разум по порядку, со скоростью разговора – Харман всегда слышал в голове голос, не совсем свой, произносящий их вслух. Сиглирование оказалось более быстрым, но менее эффективным способом усвоить книгу: данные текли по руке в мозг, словно забрасываемый в топку уголь, что было несравнимо с удовольствием от медленного чтения. Просиглировав очередной том, Харман обнаруживал у себя новые сведения, однако бо́льшая часть смысла терялась из-за отсутствия нюансов и контекста. При сиглировании он никогда не слышал голоса в голове. Возможно, думал он, функцию создали для усвоения сухих таблиц и заранее подготовленных выжимок. Этот способ не годился для чтения романов или шекспировских пьес. Правда, Харману попало в руки одно-единственное шекспировское творение – упоительная и трогательная трагедия «Ромео и Джульетта». Прежде он и слова такого не слышал – «пьеса». Его современники знали разве что туринскую драму об осаде Трои, да и то лишь в последние десять лет.
Но если чтение было медленным линейным потоком, а сиглирование – щекочущим ощущением, после которого оставался некий осадок информации, то здесь…
Информация поступала не через уши, глаза или при помощи каких-либо других чувств, выработанных эволюционно для передачи данных по нервам. Строго говоря, она попадала в него даже не через осязание, хотя миллиарды-миллиарды булавочных уколов информации в золотой жидкости проходили через поры кожи, через каждую его клетку.
ДНК – теперь Харман это знал – предпочитает форму стандартной двойной спирали. Эволюция выбрала двойную спираль для хранения самых ценных своих сведений по многим причинам, но главным образом потому, что это самый удобный и эффективный путь энергообмена, поскольку энергия определяет соединения, вид, форму и функции таких огромных молекул, как белки, ДНК и РНК. Химические системы всегда стремятся к состоянию наименьшей свободной энергии, а свободная энергия минимальна, если нити комплементарных нуклеотидов переплетаются, как двойная винтовая лестница.