(На этом бы совету и завершиться – воодушевляющий конец, надо сказать, ибо Нестор – прирожденный вождь и знает, как зажечь собрание (не сравнить с моим завкафедрой в Индианском университете), – но, как всегда, кто-нибудь нарушает идеальный ритм идеального сценария. В данном случае это Тевкр.)
Тевкр. Эпей, благородный борец, ты не досказал нам свою историю. Что было дальше с олимпийским борцом, который оглушил противника и сбежал?
Эпей(все знают, он более честен, нежели умен). Ах с этим. Олимпийские жрецы нашли его в лесу и убили как собаку.
Ахейские полководцы разошлись к своим войскам, Нестор ушел вместе с сыновьями. Целитель Подалирий собрал отряд и пошел грабить шатер Агамемнона на предмет вина и еды, а я остался на берегу в одиночестве – насколько это возможно среди тридцати тысяч немытых мужчин, пропахших потом и страхом.
Я трогаю квит-медальон под туникой. Нестор не предложил мне проголосовать. За все время обсуждений никто из героев даже и не взглянул в мою сторону. Они знают, что я не сражаюсь, и не осуждают меня. Так же эти древние греки относятся к тем, кто любит рядиться в женское платье и белить лицо – в глазах большинства это не позор, но таких людей попросту не замечают. Я для них урод, изгой, не совсем мужчина.
Я знаю, что не стану вместе с ними ждать горькой развязки. Вряд ли я буду здесь во время сегодняшнего боя, поскольку через полчаса воздух потемнеет от стрел. У меня больше нет морфобраслета и непробиваемых лат, я даже не снял металлические или кожаные доспехи с какого-нибудь трупа, которых вокруг полно. Если я останусь, то вряд ли доживу до вечера. Последние два дня я трусливо прятался в самом тылу, за палатками, где умирают раненые. И даже если я не погибну днем, мои шансы пережить ночное нападение на троянцев равны нулю.
Да и зачем? У меня на шее устройство для квантовой телепортации! Я могу через две секунды быть в покоях Елены, а через пять минут нежиться в теплой ванне.
Отчего я медлю?
Но я еще не готов квитироваться прочь. Я больше не схолиаст, да и ученому делать здесь уже нечего, но я чувствую себя военным корреспондентом, который, возможно, не сможет написать о своих наблюдениях. Я не хочу пропустить этот последний славный день уходящей славной эпохи.
Пожалуй, подожду немного.
Трубят рога. Никто не успел вкусить обещанного сытного завтрака. Троянцы наступают по всему фронту.
Одно дело знать, что все в мире – в истории, науке, поэзии, живописи, музыке, – каждый человек, вещь, идея связаны между собой. Испытать эту связь, пусть даже не в полной мере, – совсем другое.
Девять суток Харман почти не приходил в себя. Рассудок его прояснялся лишь на короткое время, и тогда Харман кричал от боли, которую не могли вместить его череп и мозг. Он блевал и снова терял сознание.
На девятый день он очнулся. Боль накатила снова – раньше он и не знал, что бывает такая головная боль, – однако худшая часть девятисуточного кошмара наяву осталась позади. Тошнота прошла, желудок был совершенно пуст. Позже Харман обнаружит, что похудел больше чем на двадцать пять фунтов. Сейчас он понимал только, что лежит голый в спальне на втором этаже кабины эйфельбана.
«Кабины, оформленной преимущественно в стиле модерн», – подумал он, вставая и надевая шелковый халат, оставленный на подлокотнике пухлого ампирного кресла. В уме шевельнулся ленивый вопрос: разводит ли еще кто-нибудь тутовых шелкопрядов? Занимались ли этим сервиторы в долгие столетия человеческого бездействия? Или их искусственно создали в промышленных резервуарах, так же как постлюди создали – вернее, воссоздавали – поголовье наноизмененного человечества? Головная боль мешала думать.