– Теперь я понимаю, каким образом твои божественные сестрички-трансвеститки передавали образы из Илиона и как туринские пелены помогали нам их воспринимать.
– Мм… – сказала Мойра и снова заснула.
Харман знал, что больше не нуждается в туринских пеленах для приема таких передач. Благодаря логосферным записям и этим мультимедийным связям он мог поделиться голосовыми и полносенсорными данными с любым человеком, который захочет подключиться к входящему потоку.
«Интересно, каково это – заниматься любовью с Адой, будучи подключенными друг к другу?» – подумал Харман и тут же обругал себя распутным старикашкой.
Кроме логосферной функции, существовала функция сложного сенсорного интерфейса с биосферой. Сейчас она была недоступна, поскольку зависела от спутников, и Харману оставалось лишь гадать, что это подразумевает: разговор с Ариэлем или полное единение с одуванчиками и колибри? Может ли он таким образом общаться напрямую и на расстоянии с маленькими зелеными человечками? Харман посерьезнел, вспомнив слова Просперо, что Ариэль с помощью МЗЧ удерживает тысячи тысяч атакующих калибанов у южных границ Старой Европы, и сразу решил воспользоваться этой связью, чтобы зеки вместе с людьми противостояли войниксам.
От исследования функций голова у Хармана разболелась еще сильнее. Почти случайно сверившись с внутренним медицинским наблюдателем, он узнал, что его головные боли связаны с уровнем адреналина и повышенным давлением. Он прибег к другой медицинской функции, более активной, чем простое наблюдение, и на пробу разрешил выпустить в свой организм кое-какие химические вещества. Сосуды шеи расширились, расслабились, тепло побежало к замерзшим кончикам пальцев, головная боль отпустила.
«Подросток мог бы воспользоваться этой функцией, чтобы избавиться от непрошеной эрекции», – подумал Харман и снова обозвал себя старым развратником.
«Впрочем, не такой уж и старый», – поправился он. Согласно медицинскому наблюдателю, у него было тело тридцатиоднолетнего мужчины, слегка утратившего спортивную форму.
Однако список функций на этом не заканчивался. Оставались улучшение восприятия фигуры и фона, усиленная эмпатия, то, что Харман окрестил про себя функцией берсерка, – резкий выплеск адреналина и мгновенный рост физической силы – видимо, последний резерв для боя или происшествий, когда нужно, скажем, отбросить падающую на ребенка двухтонную плиту. Помимо функции воспроизведения памяти, которой он уже злоупотребил, обнаружилась способность воспроизвести данные, полученные через функцию обмена. Кроме того, он мог ввести свое тело в своего рода спячку, то есть на время замедлить любые процессы до состояния стазиса. Харман понял, что это вовсе не для того, чтобы крепче выспаться, а скорее для чего-то вроде хрустального гроба в Тадже, когда нужно долго – илиочень долго, как в случае Мойры, – оставаться живым и неподвижным, но при этом избежать пролежней, атрофии мускулов, дурного запаха изо рта и других побочных эффектов обычного бессознательного состояния. Харман сразу сообразил, что Сейви много раз использовала эту функцию во временны́х саркофагах за те четырнадцать веков, когда скрывалась от войниксов и постлюдей.
Было еще много функций, в том числе невероятно интригующих, но при попытке сосредоточиться на них голова снова заболела, и Харман отложил дальнейшие исследования до утра.
И тут же его захлестнула более мощная сенсорная информация. Волны наверху. Фотолюминесценция фитопланктона в верхнем слое Атлантического океана, казавшаяся усталым глазам чем-то вроде подводного полярного сияния.
Небо над Атлантикой тоже полыхало: молнии уже не били в море, а беззвучно вспыхивали, высвечивая изнутри фрактальную сложность клубящихся туч. Даже отзвуки грома не достигали дна Атлантической Бреши, так что Харман, заложив руки за голову, просто наслаждался игрой света и отблесками молний на бушующих волнах.
Узоры, геометрия, закономерности. Вся природа и вселенная танцевали на краю хаоса, оберегаемые фрактальными границами и миллиардом скрытых алгоритмических протоколов, прописанных в каждом взаимодействии. Однако это было красиво – до чего же красиво! Харман осознал, что есть по меньшей мере одна функция, которую он до сих пор толком не изучил, способная распознавать закономерности гораздо лучше обычных человеческих чувств. Впрочем, она, вероятно, зависела от работы спутников, а кроме того… Харман и не нуждался в генетически усиленных способностях, чтобы оценить чистую красоту светового шоу, которое разыгрывалось для него посреди Атлантики.