– Кто создал чувство, что в меркнущих глазах рождает слезы светлей, чем взор неплачущих цветов, когда весенний ветер, пролетая, к щеке прильнет случайным поцелуем иль музыкой желанной прозвучит любимый голос, – то немое чувство, что целый мир в пустыню превращает, когда, мелькнув, не хочет вновь блеснуть?
Ахиллеса опять выворачивает – на сей раз не из-за укачивающего зрелища, а по эстетическим соображениям. Он решает, что все-таки первыми убьет океанид. А гадину Асию он бы с удовольствием убил несколько раз подряд. Хорошо бы вычистить ее череп и поселиться внутри, как в доме с глазницами вместо окон.
– БОГ, ПОЛНЫЙ МИЛОСЕРДЬЯ, – произносит Демогоргон.
В греческом нет слова «вышеупомянутый», но Ахиллес думает, что Демогоргону следовало бы его выдумать. Ахейца нимало не удивляет, что океаниды и этот бесформенный дух здесь, в Тартаре, общаются между собой на привычном ему греческом. Они странные существа, чудовища, строго говоря, но даже чудовища на памяти Ахиллеса всегда говорили по-гречески. В конце концов, они же не варвары.
– Кто ж создал раскаянье, безумье, преступленье и страх, – продолжает Асия с безжалостным упорством двухлетнего ребенка, который только что научился поддерживать разговор со взрослым, спрашивая «почему?» сто раз подряд, – и все, что, бросив цепь вещей, влачась, вползает в разум человека и там над каждым помыслом висит, идя неверным шагом к смертной яме? Кто создал боль обманутой надежды, и ненависть – обратный лик любви, презрение к себе, – питье из крови, и крик скорбей, и…
Тут она осекается на полуслове.
Ахиллес от души надеется, что какой-нибудь преисподний катаклизм уничтожит весь этот мир и поглотит Асию с ее сестрами, словно медовые сласти на мирмидонском пиру, но, с трудом разлепив обожженные веки, видит перед собой всего лишь круг света, изливающий сияние в багровое марево.
Бран-дыра.
Из светящегося круга появляется фигура. Она отдаленно напоминает человека, но собрана из металлических шаров. Круглая не только голова: из шаров составлены и туловище, и раскинутые в стороны руки, и чуть подгибающиеся ноги. Только ступни и ладони, покрытые чем-то вроде бронзы, смутно походят на человеческие.
Существо приближается. Из шаров поменьше, заменяющих ему плечи, бьют два снопа света. Правая ладонь выпускает красный луч не толще метательного копья и направляет его на сестер-океанид, отчего их кожа шипит и вздувается волдырями. Великанши пятятся, ступая по щиколотку в кипящей лаве. Алый свет для них не помеха; титанессы закрывают лица и глаза от слепящего белого сияния бран-дыры.
– Ахиллес, чтоб тебе, так и будешь тут валяться?
Гефест! Теперь Ахиллес видит, что железные пузыри, тяжелые перчатки и толстая обувь – это защитный костюм. На спине у кузнеца исходит паром некий дыхательный мешок, а верхний пузырь прозрачен как стекло. Теперь в отраженном свете плечевых прожекторов и ручного лазера Ахиллес различает уродливую бородатую физиономию карликового бога.
Ахиллес с трудом издает слабый писк.
Бог огня смеется, и микрофоны в пневмокостюме усиливают его гадкий хохот.
– Что, не по нраву тебе здешний воздух и гравитация? Бывает. Вот надень-ка, это называется термоскин. В нем хотя бы дышать можно.
Бог огня и ремесел бросает на валун рядом с Ахиллесом невозможно тонкое одеяние.
Герой пытается шевельнуть рукой, но может лишь корчиться и надрывно кашлять.
– Едрить меня через левое плечо! – говорит калека. – Так и знал, что придется тебя одевать, словно младенца. Ладно, лежи и не дергайся. Да не вздумай меня обгадить или облевать, пока я буду с тобой цацкаться.
Десять минут спустя, когда Гефестова брань висит в атмосфере, как дым от вулканов, Ахиллес уже стоит на камне рядом с богом огня и легко дышит через прозрачную мембрану, которую бог-карлик назвал «осмотической маской». Поверх золотого термоскина на Ахиллесе латы; держа прославленный щит в кислотных разводах и по-прежнему сверкающий меч, герой смотрит снизу вверх на неразличимую громаду, именуемую Демогоргоном, и вновь чувствует себя неуязвимым. Ему ничуть не страшно. Только бы Асия продолжила задавать свои дурацкие вопросы, тогда у него будет повод выпустить ей кишки.
– Демогоргон, – взывает бог огня через усилители в шлеме-аквариуме, – мы с тобой уже встречались – более девятнадцати веков назад, во время битвы олимпийцев с титанами. Меня зовут Гефест…
– А, ТЫ ТОТ КАЛЕКА, – рокочет Демогоргон.