Он свернул тончайший спальный мешок, зная, что тот высохнет сам, и убрал в рюкзак. Одежду оставил в гермомешке, только натянул поверх термоскина носки и обулся.
Вчера, перед грозой, они с Мойрой посидели у костра – естественно, без сосисок и маршмеллоу, о которых Харман знал только из библиотеки Таджа. Однако он съел вторую половину своего безвкусного питательного батончика и запил ее водой.
Теперь вымокшая зола смотрелась бледно-серым пятном среди грязного месива, в которое превратилось дно Атлантической Бреши между камнями и кораллами. Харман поймал себя на том, что бессмысленно бродит вокруг места ночевки, выискивая какие-нибудь последние следы Мойры… быть может записку.
Ничего не было.
Он поправил рюкзак на спине, опустил капюшон термоскина, вытер капли с защитных очков и пошел на запад.
Тучи сгущались, дождь усилился, стены водяного коридора становились все выше и мрачнее. Харман уже привык к оптическому обману, когда казалось, будто не дно уходит вниз, а сами вертикальные стены поднимаются вверх. Он шел дальше по дороге, прорезанной в черной скальной породе, по узким и скользким мосткам без перил над глубокими ущельями, переваливал через другие хребты, и хотя в таких местах стены были гораздо ниже (футов двести, прикинул Харман), подъем выматывал и усиливал клаустрофобию – скалы словно надвигались на него с обеих сторон.
К полудню – о том, что сейчас полдень, он знал благодаря встроенной функции времени, поскольку солнце не проглядывало, а дождь хлестал так, что Харман уже подумывал закрыть осмотической маской рот и нос, – подводные горы закончились и дорога вновь стала прямой и ровной. Это немного подняло ему настроение, но лишь самую малость.
Теперь он радовался каменистым или коралловым участкам пути, потому что привычный слежавшийся грунт за ночь превратился в хлюпающую грязную жижу. Наконец Харман устал идти – по здешнему поясному времени был уже ранний вечер, – сел на камень, выступающий из северной силовой стены океана, и принялся жевать сегодняшний питательный батончик, потягивая холодную воду из трубки гидратора.
Батончики – по одному в сутки – не утоляли голода, а вкус у них был таким, каким Харман представлял себе вкус опилок. К тому же их оставалось только четыре. Что ему делать, когда еда кончится? На что рассчитывали Просперо и Мойра? По его прикидкам, идти предстояло еще дней семьдесят-восемьдесят. Действительно ли пистолет будет работать под водой? Но допустим, Харман убьет большую рыбу – сможет ли он протащить ее сквозь защитное поле? Сухие водоросли и деревянные обломки встречались все реже… на чем готовить гипотетическую добычу? В рюкзаке лежала зажигалка – часть многофункционального инструмента, включавшего вилку, ложку и выкидной нож, – а также металлическая миска, легко превращавшаяся в кастрюлю, если дотронуться до нее в нужных местах. Однако тратить каждый день по нескольку часов на рыбалку…
Примерно в полумиле к западу Харман видел еще одну скалу. Она была огромная – с иные хребты, которые он оставил позади, – и торчала из северной стены Атлантики перед очередной расщелиной. Только форма у этой скалы или кораллового рифа была странная. Вместо обычного хребта, пересекающего Брешь и разрезанного посередине дорогой, Харман видел наклонный утес, уходящий в песок и суглинок Бреши. Более того, утес выглядел закругленным и более гладким, чем вулканический базальт, по которому дорога шла последние три дня.
Харман уже научился активировать увеличительные и телескопические функции в очках термокостюма, что сейчас и сделал.
Это была не скала. Из северной стены Бреши, зарывшись носом в ее дно, выступало некое огромное творение человеческих рук. От бутылкообразного дельфиньего носа – покореженный металл, торчащие балки – конструкция расширялась до плавных изгибов, похожих на женские бедра, и пропадала в силовом поле.
Харман убрал остаток батончика, достал пистолет и, закрепив его липучкой на бедре термоскина, направился к затонувшему кораблю.
Харман стоял под огромной конструкцией – она оказалась значительно больше, чем выглядела с расстояния почти в милю. Судя по всему, это была какая-то подводная лодка. Балки развороченного носа заржавели, вероятно, не от морской воды, а от ливней, но гладкий, почти резиновый с виду корпус, уходящий через силовое поле в полуденную темноту океана, выглядел более или менее целым. Силуэт в воде различался еще ярдов на десять, не дальше.
Харман смотрел на пробоину возле носа. «Брешь в Бреши», – тупо думал он, стоя под струями дождя, стекающими по капюшону и линзам. Он был уверен, что сможет пролезть через нее внутрь. Точно так же он был уверен, что лезть туда – идиотизм. Его задача – не изучать обломки кораблекрушения двухтысячелетней давности, а дойти до Ардиса или хотя бы до другого человеческого поселения, желательно поскорее: за семьдесят пять, за сто, за триста дней – не важно. Его единственная обязанность – просто идти на запад. Неизвестно, что ждет в машине Потерянной Эпохи, но там он может погибнуть и уж точно не узнает ничего сверх знаний, полученных в хрустальном чертоге.