Вытягиваю воротник и полностью закрываю голову капюшоном.
Это далеко не столь удобно, как нацепить Шлем Аида и сразу исчезнуть. Во-первых, в костюме ящерицы ужасно жарко. Во-вторых, нано-чего-то-там перед глазами не позволяет как следует сфокусировать зрение. Если смотреть сквозь такую штуку час, можно заработать адскую головную боль.
– Ну как? – спрашивает первичный интегратор Астиг/Че.
– Отлично, – вру я. – А меня видно?
– Да, – отвечает Астиг/Че, – но только на гравитационном радаре и в других диапазонах невидимого спектра. Визуально вы целиком слились с фоном – в данном случае с генералом Бех бен Ади. Те, к кому вы отправляетесь, будут пользоваться гравитационными радарами, приборами усовершенствованного тепловидения и тому подобной техникой?
Черт возьми, а откуда мне знать? Вслух я говорю:
– Есть одна загвоздка.
– Какая? Возможно, мы сумеем помочь, – озабоченно, почти участливо произносит первичный интегратор; моей жене очень нравился Джеймс Мейсон.
– Чтобы квитироваться, надо повернуть квит-медальон, – говорю я, гадая, насколько приглушенным звучит для них мой голос. Пот катится у меня по макушке, по щекам, по ребрам. – Я не могу этого сделать, не расстегивая костюма и…
– Хамелеоновый костюм сшит очень свободно, – перебивает генерал; судя по голосу, он меня недолюбливает. – Просуньте руку внутрь костюма. Даже обе руки, если хотите.
– А, ясно.
Я вытаскиваю правую руку из рукава и, считая, что разговор окончен, квант-телепортируюсь с «Королевы Маб».
«Еще как работает!» – хочется крикнуть мне, когда я оказываюсь в той точке пространства-времени, которую вообразил. Но тут я вспоминаю, что надо было попросить у моравеков оружие. А еще – воды и пищи. Ну и наверное, непробиваемые доспехи.
Однако сейчас мне лучше ничего не кричать.
Я материализовался в Великом чертоге собраний на Олимпе, и такое впечатление, что здесь все боги – за исключением Геры. Ее невысокий трон обвит черной траурной лентой. Зевс – футов пятьдесят высотой – восседает на своем золотом троне.
Все остальные, похоже, в сборе. Столько бессмертных я не видел даже на последнем большом совете, куда завалился в несравненно более удобном Шлеме Аида. Многие лица мне вообще незнакомы – и это после десятка лет ежедневных отчетов. Тут сотни и сотни богов – может быть, больше тысячи.
И все молчат. Ждут, когда Зевс к ним обратится.
Стараясь дышать потише и не грохнуться в обморок от удушливой жары в треклятом костюме, надеясь, что никто из небожителей не пользуется гравитационным радаром или усиленным негативным тепловидением, я замираю почти бок о бок с толпой богов, фурий, нимф, эриний и полубогов в ожидании, что скажет Зевс.
Еще до того, как пролезть в дыру на корпусе погибшего судна, Харман в целом понимал, что это такое. Протеиновые пакеты данных в его теле хранили тысячи справок о тысячах типов кораблей за десять тысяч лет человеческой истории. Он не мог подобрать полное соответствие, видя лишь искореженный нос и рваные листы эластичного, невидимого для гидролокаторов материала, однако был практически уверен, что попал на подводную лодку одного из последних столетий Потерянной Эпохи – вероятно, после рубикона, но до появления постлюдей. Времен Деменции.
Он прошел по слегка наклонному коридору, дыша через осмотическую маску, хотя пока еще находился в сухой части судна, и окончательно убедился, что это субмарина.
Харман стоял в помещении, стены которого отклонялись от вертикали всего лишь на десять градусов, однако столкновение с океаническим дном всего в двухстах футах ниже поверхности – задолго до того, как тут появилась Атлантическая Брешь, – покорежило металл и сбросило со стоек с полдюжины длинных контейнеров. Харман видел, что пистолет ему не потребуется. Внутри не было ничего живого. Он прижал пистолет к полосе-липучке у правого бедра и прикрыл его, слегка оттянув термоскин, словно убрал в кобуру, какие видел в библиотечных книгах Таджа.
Затем он положил правую ладонь на закругленный край одного из упавших контейнеров, гадая, сработает ли функция поиска данных через молекулярные перчатки термоскина.
Функция сработала.
Харман стоял в торпедном отсеке боевой субмарины класса «Мохаммед». Искусственный интеллект системы наведения данной конкретной «торпеды» (до этой миллисекунды Харман ни разу не сталкивался с понятием и словом «торпеда») угас два с лишним тысячелетия назад, однако остаточной памяти мертвых микросхем хватило, чтобы сообщить Харману, что в нескольких дюймах под его ладонью покоится ядерная боеголовка тридцатичетырехтысячефунтовой суперкавитирующей высокоскоростной самонаводящейся торпеды. Эта конкретная боеголовка (еще одно новое слово) имела мощность всего четыреста семьдесят пять килотонн, что соответствует девятистам пятидесяти миллионам фунтов тротила. Взрыв шарика величиной с жемчужину в нескольких дюймах под его ладонью за миллионную долю секунды создаст температуру в десятки миллионов градусов. Харман почти ощутил смертоносные нейтронные и гамма-лучи, затаившиеся внутри, словно незримые мурены, готовые вырваться на все четыре стороны со скоростью света, чтобы убивать и поражать каждую клетку человеческих тканей на своем пути, проходя сквозь них, как пули сквозь масло.