Безумием было оставаться в этой гнусной подлодке, а уж тем более углубляться в нее. Идти дальше – значит погубить себя и ту надежду, которую он несет человеческому роду. Он не вернется к Аде, к ребенку, которому в это ужасное и опасное время нужен отец. Идти дальше – значит погубить всякое будущее.
И все-таки он должен был узнать. Квантовые остатки ИскИна торпедной боеголовки сообщили ровно столько, что теперь Харман просто не мог обойтись без ответа на свой единственный страшный вопрос. И он двинулся вперед, медленно, шаг за шагом.
Впервые за трое суток в Атлантической Бреши он протиснулся через силовую стену. Это было полупроницаемое поле, как на орбитальном острове Просперо. Теперь Харман знал, что значит слово «полупроницаемое»: мембрана пропускала людей старого образца и постлюдей, оставаясь непроницаемой для всего остального. Только на сей раз он шагнул из воздуха и тепла в холод, мрак и чудовищное давление.
Как и рассчитывал Харман, термокостюм защитил его от действия глубины, пусть и не от радиации. Он не стал даже вызывать данные о принципах действия термоскина. Ему было не важно, как именно костюм противодействует давлению. Противодействует, и ладно.
Нагрудные фонари автоматически усилили яркость, чтобы пробить бликующую мутную воду.
Затопленные отсеки настолько же густо кишели жизнью, насколько стерильна была верхняя половина торпедного отделения. Поселившиеся здесь организмы не только не вымерли в условиях жесткой радиации, но даже откормились и процветали. Все металлические поверхности скрывались под слоями мутировавших коралловых наростов и фосфоресцирующей серовато-голубой, зеленой и розовой живой материи; ее тонкие щупальца и кружевные оборки слабо колыхались. Крабовидные существа разбегались от света. Из люка в кормовой части торпедного отсека высунулся кроваво-красный угорь и тут же втянул голову обратно; в темноте остались только ряды острых зубов. Харман, протискиваясь в люк, старался держаться дальше от угря.
Мертвый искусственный интеллект боеголовки дал ему общее понятие об устройстве судна и расположении центра управления, однако лестницы к столовой и кают-компании на месте не оказалось. Бо́льшая часть подлодки была сделана из суперсплавов, которые продержатся еще две тысячи лет даже под водой, однако лестница («трап», подсказала новая протеиновая память) давно проржавела и рассыпалась.
Запустив пальцы в ил и качающиеся веера водорослей по обе стороны наклонной лестничной шахты, надеясь не угодить ими в рот очередному угрю, Харман с трудом двинулся вверх сквозь густой зеленый суп. Частички радиоактивного мусора и живности липли к термоскину, маске и очкам, которые приходилось то и дело протирать. Добравшись до уровня кают-компании, Харман был близок к гипервентиляции. Он по опыту знал, что дыхательная маска будет исправно поставлять ему чистый кислород, но от мысли о давлении на каждый квадратный сантиметр тела хотелось съежиться. Он без обращения к банкам памяти понимал, что термоскин защитит его и от холода, и от давления, как защищал в космическом вакууме… только вакуум был гораздочище.
«Вдруг слизь на моих очках была когда-то частью мужчин и женщин, служивших на этой лодке?»
Он гнал такие мысли, не только мерзкие, но и нелепые. Если команда пошла ко дну вместе с лодкой, вечно голодные обитатели океана за несколько лет объели мясо с костей, а немногим позже уничтожили и сами кости.
«Да, но все-таки…»
Харман сосредоточился на том, чтобы пробираться через сломанные койки. Из схемы в уцелевших молекулах памяти боеголовки он знал, что здесь располагалось спальное помещение для людей, теперь оно больше напоминало заросший склеп; полки, покрытые серыми грибами, служили пристанищем мутантным крабам и боящимся света угрям, а не гниющим телам Монтекки и Капулетти.
«Надо бы прочесть больше из этого самого Шекспира. Уж очень много в пакетах памяти связано с его мыслями и текстами», – думал Харман, раздвигая слизистые сталагмиты и заплывая в бывшую столовую. Останки длинного обеденного стола почему-то напомнили ему место людоедского пиршества Калибана на орбитальном острове Просперо – возможно, из-за мутантных грибов и моллюсков, которые приобрели здесь кроваво-розовый оттенок.