Черная дыра ушла бы в землю, оставив дыру размером с футбольный мяч в центре пораженного города. Однако через секунду после разрушения защитной оболочки она породила бы направленный внутрь плазменный взрыв тысячекратно хуже термоядерного и продолжила бы вгрызаться в планету, превращая почву, камень, воду и магму на своем пути в облако пара и плазмы, а заодно засасывая людей, постройки, машины, деревья, молекулярную структуру города и его окрестностей площадью в сотни квадратных миль.
Черная дыра, пробившая километровую дыру в центре Парижского Кратера, была диаметром меньше миллиметра и нестабильна – она поглотила сама себя, не дойдя до земного ядра. Теперь Харман знал, что из-за этого неудачного древнего эксперимента погибли одиннадцать миллионов.
Эти черные дыры не должны были себя поглотить. Они должны были прыгать, как мячики для пинг-понга, через планету, в атмосферу и обратно – семьсот шестьдесят восемь шаров, окутанных плазмой и ионизирующим излучением, прошивали бы кору, мантию и ядро снова и снова, месяцами, годами, пока не упокоились бы в центре доброй старой Земли и не начали поедать ее изнутри.
Двадцать шесть членов команды, которых прослушал Харман, на разные голоса прославляли такой исход своей миссии. Они все встретятся в райских кущах. Хвала Аллаху!
Еще одну нескончаемую минуту Харман заставлял себя не отдергивать руку от черного монолита, думая только об одном: как бы не сблевать в маску. ИскИн наверняка содержал инструкции, как обезвредить активированные черные дыры.
Защитное поле внутри боеголовок было очень мощное, рассчитанное на много веков.
Оно продержалось больше двух с половиной тысячелетий, однако было очень нестабильным. Как только высвободится одна черная дыра, вырвутся остальные. И не важно, откуда они начнут свой путь к ядру Земли – из мест, куда были нацелены, или из Атлантической Бреши. Исход будет одинаков.
Искусственный интеллект не знал ни одного способа обезвредить боеголовки. Сингулярности просуществовали двести пятьдесят раз по Пять Двадцаток, и в мире людей старого образца, чьим наивысшим техническим достижением был арбалет, никто не сумел бы восстановить поля-оболочки.
Харман отдернул руку.
Позднее он не мог вспомнить, как выбрался из затопленной субмарины, как, шатаясь, прошел по сухому торпедному отсеку и выбрался через пробоину в обшивке на залитую солнцем полосу грязи в Атлантической Бреши.
Зато он помнил, как сдернул капюшон с маской, рухнул на четвереньки и блевал несколько долгих минут. А когда в желудке ничего не осталось (питательные батончики были очень калорийны, но быстро растворялись), еще долго мучился рвотными позывами.
Он так ослаб, что не мог даже стоять на четвереньках, поэтому кое-как отполз от блевотины, упал на землю, перекатился на спину и стал смотреть на длинную синюю полоску неба. Бледные, но уже отчетливые кольца вращались, пересекаясь между собой, словно стрелки некоего гнусного часового механизма, отсчитывающего часы, дни, месяцы или годы до того, как разрушится силовое поле боеголовок в нескольких ярдах от Хармана.
Он понимал, что надо уходить от радиоактивного корпуса – ползти на запад, если потребуется, – однако не находил в себе душевных сил.
Через какое-то время – видимо, прошли часы, потому что небо уже начало темнеть, – Харман активировал биометрическую функцию.
Как он и подозревал, доза радиации оказалась смертельной. Слабость и головокружение будут только усиливаться, сухие рвотные позывы скоро возобновятся. Подкожное кровоизлияние уже началось. В течение следующих часов клетки кишечника будут отслаиваться миллионами (процесс уже идет). Потом начнется кровавый понос – сначала эпизодический, затем безостановочный, – пока он буквально не высрет свои кишки. После этого кровотечение станет по большей части внутренним, стенки клеток окончательно разрушатся, все системы организма откажут.
Все это он будет чувствовать и ясно сознавать. Через день у него не останется сил передвигаться в промежутках между приступами поноса и рвоты. Он будет лежать на дне Атлантической Бреши, иногда содрогаясь от непроизвольных судорог, и даже не сможет смотреть на синее небо и звезды – биомониторы уже сообщили о порожденных радиацией катарактах, растущих на обоих глазах.
Харман невольно улыбнулся. Так вот почему всезнающие Просперо и Мойра дали ему питательных батончиков всего на несколько дней! Они знали, что ему и столько не понадобится.