Все чудовища вроде в сборе. Суд начался. Все ждут речи Демогоргона.
– Что значит «выживание»? – шипит мужеубийца в микрофон. – Ты говорил, Никта – единственная богиня, которой боится Зевс. Ее и клятых Судеб. Он ничего не может с ней сделать.
Прозрачный пузырь поворачивается из стороны в сторону – Гефест мотает головой.
– Не Зевс. Просперо, Сикоракса и… люди… существа, которые помогли создать Зевса, меня, остальных богов и даже титанов. Я не о том, что Уран-Небо спарился с Землей-Геей, а о том, что было раньше.
Ахиллес пытается уложить в голове мысль, что богов и титанов создал кто-то другой, не Земля и не Ночь. У него не получается.
– Они на десять лет заточили существо по имени Сетебос на Марсе и на Земле Илиона, – продолжает Гефест.
– Кто? – Ахиллес совершенно сбит с толку. – Какой Сетебос? И какое отношение это имеет к тому, что мы скажем Демогоргону через минуту?
– Ахиллес, ты достаточно сведущ в нашей истории. Ты знаешь, как Зевс и другие младшие олимпийцы победили его отца Крона и остальных титанов, хотя и уступали им в силе?
– Знаю! – Ахиллес вновь чувствует себя ребенком на уроке у кентавра Хирона. – Зевс победил в войне богов и титанов, призвав на помощь ужасных созданий, против которых титаны были бессильны.
– И какое самое ужасное из этих ужасных созданий? – вопрошает бородатый бог-недомерок по интеркому с такой учительской интонацией, что Ахиллесу хочется убить его на месте.
– Гекатонхейр, – отвечает он, собрав остатки терпения; Демогоргон заговорит в любую секунду, а весь этот треп не дает Ахиллесу ни малейшего намека, как изложить свою просьбу. – Страшное многорукое существо, которого вы, боги, зовете Бриареем, а древние люди именовали Эгеоном.
– Тот, кого называют Бриареем и Эгеоном, на самом деле носит имя Сетебос, – шипит Гефест. – Десять лет он кормился вашей жалкой человеческой войной между троянцами и ахейцами. А теперь он опять на воле, и квантовые основы всей Солнечной системы под угрозой. Никта опасается, что они уничтожат не только собственную Землю, но и новый Марс и все принадлежащее ей темное измерение. Бран-дыры соединяют все. Они – Сикоракса, Сетебос, Просперо и остальная их братия – слишком много себе позволяют. Судьбы предсказывают полное квантовое разрушение всего, если кто-нибудь или что-нибудь не вмешается. Поэтому Ночь предпочтет увидеть на троне Олимпа меня, малорослого калеку, лишь бы мир уцелел.
Поскольку Ахиллес ни хрена не понимает в услышанном, он хранит молчание.
Демогоргон прочищает несуществующее горло, призывая толпу к порядку. Титаны, Часы, возницы, целители, прочие уродливые тени затихают.
– А лучшая новость, – Гефест понижает голос до шепота, словно гигантская бесформенная масса под покровом способна услышать его даже по прямому проводу, – Демогоргон и его бог Тихий едят Сетебосов на закуску.
– Это не Демогоргон здесь сумасшедший, – шепчет в ответ Ахиллес. – Это ты безумен, как троянская сортирная крыса.
– И все-таки ты позволишь мне говорить за нас обоих? – с жаром шепчет Гефест.
– Да, – говорит Ахиллес, – но если скажешь что-нибудь, с чем я не согласен, я порублю твой милый костюмчик на железные шарики, потом отрежу тебе яйца и затолкаю их в твою глотку через стеклянный шлем.
– Спасибо за предупреждение, – произносит Гефест и выдергивает провод.
– МОЖЕТЕ ИЗЛАГАТЬ ВАШУ ПРОСЬБУ, – грохочет Демогоргон.
Вопрос, давать ли Никому соньер, решили поставить на голосование. Собраться должны были в полдень, когда в карауле меньше всего людей, а главные насущные дела переделаны, так что смогут прийти почти все обитатели Ардиса (вместе с Ханной и шестью новичками их было теперь пятьдесят пять человек). Однако о просьбе Одиссея/Никого знали уже на самых далеких постах, и люди были твердо настроены против.
Ада все утро пересказывала Ханне последние события. Та безутешно горевала о погибших товарищах и сгоревшем доме. Ада напомнила ей, что дом можно отстроить заново, пусть и хуже прежнего.
– Думаешь, мы до этого доживем? – спросила Ханна.
У Ады не было ответа, и она просто сжала подруге руку.
Они говорили о Хармане, о подробностях его таинственного исчезновения из Золотых Ворот вместе с существом по имени Ариэль и об уверенности Ады, что он жив.
Говорили о мелочах: о приготовлении еды, о надеждах Ады расширить лагерь до того, как снова нападут войниксы.
– Вы знаете, почему маленький Сетебос держит их на расстоянии? – спросила Ханна.
– Никто из нас не знает точно, – сказала Ада и повела Ханну к Яме.
Детеныш Сетебоса – или, как выразился Никто, «вошь» – тихо сидел на дне, подвернув под себя руки и щупальца, однако его желтые глаза смотрели с нечеловеческим безразличием, которое было во много раз хуже обычной злобы.