Гефест толкает Ахиллеса локтем, напоминая, что скажет все сам, неуклюже кланяется в стеклянном шлеме и костюме из железных шаров и произносит:
– Ваше Демогоргончество, Владыка Крон и прочие чтимые титаны, бессмертные Часы и… уважаемые все остальные. Мы с моим другом Ахиллесом пришли сюда не с просьбой, не для того, чтобы просить вас об одолжении, но чтобы поделиться с вами очень существенной информацией. Информацией, которая наверняка вас заинтересует. Информацией, которая…
– ГОВОРИ, УВЕЧНЫЙ БОГ.
Гефест, скрипнув зубами, выдавливает улыбку и повторяет преамбулу.
– ГОВОРИ ЖЕ.
Ахиллес гадает, будут ли Крон и другие титаны, не говоря уже об исполинских неописуемых сущностях с чудны́ми именованиями вроде Бессмертных Часов или возниц, участвовать в обсуждении, или все будут слушать Демогоргона, пока он – может, она? оно? – не предоставит кому-нибудь слово.
И тут Гефест его удивляет.
Из громоздкого рюкзака за спиной (Ахиллес думал, что там лежат баллоны с воздухом) бог огня извлекает бронзовое яйцо, усеянное стеклянными линзами. Осторожно поставив прибор на валун между собой и темной громадой Демогоргона, Гефест начинает возиться с разными переключателями и регуляторами, после чего включает усилители шлема на полную мощность.
– Ваше Демогоргончество, достопочтенные грозные Часы, ваши многоуважаемые величества титаны и титанессы – Крон, Рея, Кей, Крий, Гиперион, Япет, Гелиос, Селена, Тейя, Эос и прочие лица титанической национальности, – ваша сторукая Целительность, неистоволикие возницы и все досточтимые создания, собравшиеся здесь, среди мглы и пепла! Не с просьбой о помощи я обращаюсь к вам нынче, не с просьбой свергнуть с трона самозванца Зевса, возжелавшего присвоить себе всю божественность без остатка, не с просьбой низложить его или хотя бы воспротивиться дерзким притязаниям на все миры и вселенные до скончания веков – нет, вместо этого я предлагаю вам собственными глазами увидеть одно реальное событие. Ибо прямо сейчас, пока мы с вами толпимся на этой кучке дерьма среди раскаленной лавы, Зевс созвал бессмертных олимпийцев на собрание в Великом чертоге. Я поставил там скрытую камеру, она передает репортаж на ретрансляционную станцию в бассейне Эллады, бран-дыра бессмертной Никты позволяет принимать его с запозданием чуть менее секунды. Смотрите!
Гефест снова возится с переключателями, дергает за какой-то рычаг и…
Ничего не происходит.
Бог огня закусывает губу, бранится в микрофон, ковыряется в бронзовом яйце. Прибор мигает лампочками, гудит, гаснет и опять умолкает.
Ахиллес тянется к богоубийственному кинжалу за поясом.
– Смотрите! – восклицает Гефест, многократно усилив свой голос.
На сей раз блестящий прибор проецирует квадрат шириной в сотню ярдов перед Демогоргоном и сотнями других исполинских существ, озаренных красными огнями лавы и окутанных вулканическим дымом. Экран девственно-пуст, если не считать помех и частого «снега».
– Чтоб я сдох! – рычит Гефест, забыв, что каждое его слово отчетливо разносится вокруг.
Он подбегает к устройству и сгибает несколько металлических прутьев, напоминающих Ахиллесу кроличьи уши.
Внезапно экран заполняет изображение. Это голографическая проекция – очень глубокая, полностью трехмерная, в ярких красках; она скорее напоминает громадное окно в сам Чертог богов. Картинку сопровождает объемный звук: Ахиллес даже слышит, как шуршат по мрамору сотни и сотни олимпийских сандалий. Когда Гермес тихонько пускает газы, здесь это слышно всем.
Титаны, титанессы, возницы, насекомовидные целители, Часы и прочие безымянные чудища, за исключением Демогоргона, громко ахают на разные нечеловеческие голоса, не столько от неприличного поступка Гермеса, сколько от силы и жизненности возникшего изображения. Лента проекции расширяется и замыкается в кольцо, создавая полную иллюзию, что они среди бессмертных в Чертоге собраний. Ахиллес даже до половины вытаскивает кинжал, думая, что Зевс на золотом троне и тысяча олимпийцев непременно услышат шум, оглядятся и заметят чужаков, сбившихся в кучу среди зловонной мглы Тартара.
Но боги не оборачиваются. Это не двусторонняя связь.
Зевс (чей рост сейчас не меньше пятидесяти футов) подается вперед, обводит суровым взглядом ряды богов, богинь, Судеб, эриний и начинает вещать. Сквозь архаичный ритм размеренных слогов Ахиллес явственно различает свежеприобретенное, доведенное до крайности чванство: