Тело молодого мужчины задергалось и сползло на пол. На шелковых подушках остались красные полосы, по мрамору растекалась лужа крови.
– Решай, – сказал Никто.
Не знаю, телепортировался я собственными силами, без помощи медальона, или просто перенесся вместе с Гефестом, поскольку держал его за рукав, когда он квитировался. Да это и не важно. Главное, что я здесь.
В доме Одиссея. Как только мы с Гефестом и Ахиллесом являемся из ниоткуда, на нас обрушивается яростный лай. Ахиллес в окровавленном шлеме смотрит на пса, и тот, поскуливая и поджав хвост, убегает во двор.
Мы в прихожей пиршественного чертога в Одиссеевом дворце на острове Итака. Внутренний двор и здание накрыты сверху гудящим силовым полем. За длинным столом нет наглых женихов, молодой Телемах не придумывает, как от них избавиться, верная Пенелопа не горюет, и слуги не снуют туда-сюда, разнося нахалам еду и питье отсутствующего Одиссея. Однако комната выглядит, будто избиение женихов уже состоялось: стулья опрокинуты, сорванный со стены ковер сполз со столешницы на пол и пропитан разлитым вином, и даже великий лук Одиссея – тот, который, по легенде, он один мог натянуть, настолько редкое и ценное оружие, что он решил не брать его с собой в Трою, – валяется на каменном полу среди россыпи знаменитых Одиссеевых стрел, зазубренных и смазанных ядом.
Зевс молниеносно разворачивается к нам. На великане все та же мягкая одежда, в которой он восседал на олимпийском престоле, вот только рост пришлось чуть уменьшить, дабы втиснуться в помещение. И все-таки он в два раза выше Ахиллеса.
Быстроногий мужеубийца делает нам знак отойти в сторону, а сам поднимает щит, вытаскивает меч и входит в пиршественный чертог.
– Сын мой, – рокочет Громовержец, – избавь меня от своего мальчишеского гнева. Хочешь одним жестоким ударом совершить богоубийство, тираноубийство и отцеубийство?
Ахиллес наступает – наконец его отделяет от Зевса один лишь широкий обеденный стол.
– Защищайся, старик.
Зевс улыбается, не выказывая ни малейшей тревоги:
– Думай, быстроногий Ахиллес. Воспользуйся для разнообразия головой, а не только членом и мускулами. Ты что, предпочтешь увидеть на золотом олимпийском троне никчемного калеку? – Он кивает в сторону Гефеста, который безмолвно стоит на пороге рядом со мной.
Ахиллес не оборачивается.
– Подумай хоть разок, – повторяет Зевс, и от его голоса в соседней кухне дребезжит посуда. – Ахиллес, сын мой, будь со мной. Соединись с всепроникающим присутствием, которое есть Зевс, отец богов. Вместе отец и сын, бессмертный и смертный, два могучих духа породят третий, могущественней каждого из нас. Триедины, отец и сын и святая воля, мы станем править небесами и Троей и сбросим титанов обратно в Тартар на веки вечные.
– Сражайся, старый хрыч, – говорит Ахиллес.
Лик Зевса покрывается красными пятнами нескольких разных оттенков.
– Гнусное отродье! Да я и теперь, утратив власть над стихиями, тебя растопчу!
Зевс хватает длинный стол за край и швыряет в Ахиллеса. Тяжелые пятидесятифутовые доски с увесистыми ножками-столбами свистят в воздухе. Ахиллес низко пригибается, стол ударяет в стену за его спиной, уничтожает красивую фреску и разлетается щепками во всех направлениях.
Ахиллес делает два шага вперед.
Зевс разводит руками, показывая ладони:
– Ты убьешь меня вот так,смертный? Безоружного? Или схватимся голыми руками, словно герои на славной арене, до тех пор, когда один из нас не сможет подняться, а другой получит награду?
Ахиллес медлит одну секунду. Потом снимает и откладывает в сторону золотой шлем. Стягивает с руки круглый щит, пристраивает на остром выступе меч, рядом – бронзовые нагрудные латы, поножи – и все это отправляет пинком ноги к дверям, где стоим мы с Гефестом. Теперь на нем только рубашка с короткой юбкой, широкий кожаный пояс и сандалии.
За восемь шагов от Зевса Ахиллес разводит руки и сгибает колени, становясь в борцовскую позу.
Зевс улыбается и – движением настолько быстрым, что я почти не успеваю его заметить, – хватает прославленный лук Одиссея и черноперую стрелу.
Беги! – успеваю я мысленно крикнуть Ахиллесу, но мускулистый блондин и ухом не ведет.
Зевс легко натягивает лук, с которым никто, кроме Одиссея, не должен справиться, и, направив широкий отравленный наконечник прямо в сердце Ахиллеса, спускает тетиву.
Стрела пролетает мимо.
Промахнуться с такого расстояния невозможно – стрела не искривлена, черное оперение тоже в порядке, – и все-таки она пролетает в футе от Ахиллеса и глубоко вонзается в упавший возле стены опрокинутый стол. Я почти чувствую, как ужасный яд, взятый, по слухам, у самых смертоносных змей Геракла, разъедает крепкое дерево.