Зевс валится на спину, по-прежнему привязанный к ножке из живой оливы тридцатью с лишним футами серых кишок. Бессмертное существо по-прежнему содрогается и ревет, заплевывая потолок замысловатыми пятнами Роршаха.
Ахиллес выходит из комнаты и возвращается с мечом. Ногой в сандалии он наступает на левую руку бога, высоко вскидывает меч и наносит столь мощный удар, что лезвие, перерубив Зевсу шею, высекает из пола искры.
Голова отца бессмертных кувыркается и катится под кровать.
Ахиллес преклоняет окровавленное колено и как будто зарывается лицом в огромную рану на бронзовом мускулистом животе Зевса. Какой-то абсолютно ужасный миг я уверен, что Ахиллес пожирает внутренности поверженного врага, – человек превратился в хищника, в бешеного волка.
Но он всего лишь кое-что искал.
– Ага! – восклицает быстроногий мужеубийца, извлекая из блестящей серой массы что-то лиловое, еще пульсирующее.
Это печень Зевса.
– И где же этот клятый Одиссеев пес? – спрашивает Ахиллес сам себя, сверкая глазами, и уходит отнести угощение Аргусу, который прячется во дворе.
Мы с Гефестом быстро уступаем Ахиллесу дорогу.
И только после того, как шаги мужеубийцы – теперь уже богоубийцы – затихают, мы с богом огня оглядываемся по сторонам.
На полу, стенах и постели не осталось и дюйма, не забрызганного божественной кровью.
Исполинское обезглавленное тело, привязанное кишками к подножию из оливы, по-прежнему извивается, дергая залитыми ихором пальцами.
– Умереть и не встать, – произносит Гефест.
Мне хочется отвести взгляд, но я не могу. Хочется выскочить на улицу и сблевать, но я и этого не могу.
– А что… как… он еще… отчасти… живой, – заикаюсь я.
Гефест ухмыляется с самым безумным видом:
– Зевс ведь бессмертный, ты забыл, Хокенберри? Он и сейчас в агонии. Придется спалить его останки в Небесном огне. – Он наклоняется и вытаскивает нож, которым орудовал Ахиллес. – А заодно и богоубийственный кинжал Афродиты. Переплавлю во что-нибудь еще – может, сделаю мемориальную доску в память о Зевсе. Не стоило вообще ковать это лезвие для кровожадной стервы.
Я моргаю, трясу головой, а потом хватаю бога огня за кожаную жилетку:
– И что теперь?
Гефест пожимает плечами:
– Все будет по уговору, Хокенберри. Никта и Судьбы, всегда правившие вселенной – по крайней мере, нашей, – позволят мне сесть на золотой трон Олимпа, как только закончится эта безумная вторая война с титанами.
– Откуда ты знаешь, кто победит?
Из черной нечесаной бороды сверкают неровные белые зубы.
По двору разносится повелительный голос Ахиллеса:
– Ко мне, собачка… Ко мне, Аргус… К ноге, мальчик. Вот умница. Хочешь вкусненького?.. Хороший пес.
– Судьбы недаром носят свое имя, Хокенберри, – отвечает Гефест. – Будет мучительная, затяжная война, больше на Земле Илиона, чем на Олимпе, но немногие уцелевшие олимпийцы снова победят.
– А как же этот… из туч… с голосом…
– Демогоргон убрался обратно в Тартар, – рокочет Гефест. – Ему по барабану, что станется с Марсом, Землей или с Олимпом.
– Но мой народ…
– Твои дружки-данайцы в полной заднице, – говорит бог огня и ухмыляется своей шутке. – Впрочем, если тебе от этого легче, троянцы тоже. Все, кто остался на Земле Илиона, угодят под перекрестный огонь на ближайшие пятьдесят или сто лет.
Я крепче сжимаю его жилетку:
– Ты должен помочь нам…
Гефест без усилия стряхивает мою руку, точно взрослый, отмахивающийся от двухлетнего ребенка:
– Я никому ни хрена недолжен, Хокенберри. – Он утирает рот тыльной стороной ладони, глядит на бьющийся на полу труп и произносит: – Но в данном случае так и быть. Квитируйся-ка назад, к своим жалким ахейцам и своей женщине Елене, и скажи горожанам: пусть немедленно уходят подальше от высоких башен, от стен и домов. Через несколько минут в Илионе разразится девятибалльное землетрясение. А мне пора сжечь эту… крупную тушу и вернуть нашего доблестного героя на Олимп, чтобы Целитель попытался воскресить его подружку.
Ахиллес возвращается, посвистывая на ходу. За ним, скребя когтями каменные плиты, следует Аргус.
– Давай! – торопит меня бог огня и ремесел.
Я тянусь к медальону, вспоминаю, что его больше нет, затем вспоминаю, что не нуждаюсь в нем, и квитируюсь прочь.
Двенадцать часов работы растянулись до восемнадцати. Извлечь сорок восемь ракет из пусковых шахт и разрезать их оказалось намного сложнее, чем предполагалось. Некоторые металлические оболочки развалились, оставив лишь пластоидный сплав и сдерживающее поле разделяющихся боеголовок, от которого шло собственное голубоватое черенковское свечение.