Поднявшийся ропот перерос бы в настоящий рев, если бы Гектор не заставил всех замолчать.
– Продолжай, сын Дуэйна.
– Ахиллес убил Зевса, титаны вернулись на Олимп. В конце концов миром станет править Гефест – так решили Ночь и Судьбы, однако на ближайший год или около того ваша Земля будет полем битвы, на котором не выжить ни одному смертному. Вот почему Гефест отправил город сюда – вместе с вами, уцелевшими ахейцами и троянцами.
– Куда это «сюда»? – спросил Идоменей.
– Понятия не имею.
– Когда нам позволят вернуться?
– Никогда.
Пожалуй, впервые в жизни я произнес три коротких слога с такой уверенностью.
И тут случилось второе из трех невероятных событий дня, если первым считать падение Илиона в иную вселенную.
С тех пор как город упал на кряж, небо было затянуто тучами, потому и сумерки наступили так быстро. Но теперь пахнущий травами ветер погнал облака на восток, и небо у нас над головой расчистилось.
Несколько мгновений мы слышали, как кричат воины обеих армий, прежде чем сообразили, что все они смотрят и указывают наверх.
Еще не успев поднять глаза, я отметил какой-то странный свет. Он был ярче, чем в полнолуние, более млечный, насыщенный, более… текучий, что ли. Я с изумлением следил за бесчисленными подвижными тенями на скале, уже не имевшими отношения к факелам, когда Гектор тронул меня за руку, предлагая посмотреть в небо.
Облака совершенно разошлись. Над нами было обычное земное небо. Я видел Пояс Ориона, Плеяды, Полярную звезду и Большую Медведицу. Однако привычные созвездия и месяц, вставший над руинами Трои на востоке, бледнели по сравнению с этим новым источником света.
Над нами быстро вращались, пересекаясь, две широкие полосы. Одна, к югу от нас, двигалась с запада на восток, другая, прямо над нами, – с севера на юг. Кольца ярко светились, но я различал многие тысячи звезд, из которых они состояли. В памяти неожиданно всплыла газетная колонка из прошлой жизни: там говорилось, что даже в самую ясную ночь на Земле человеческий глаз различает примерно три тысячи звезд. Теперь их были десятки, а то и сотни тысяч, и они двигались в двух ярких кольцах, заливая все вокруг мягким светом, – мне всегда представлялось, что именно при таком освещении играют в полуночный софтбол в Анкоридже, штат Аляска. Ни в этой, ни в прошлой жизни я не видел ничего прекраснее.
– Что это за звезды, сын Дуэйна? – спросил Гектор. – Они новые? Или это боги?
– Не знаю, – признался я.
В эту минуту, покуда более ста пятидесяти тысяч людей в доспехах, в испуге разинув рот, глазели на незнакомое небо, те, кто стоял ближе к берегу, начали кричать про что-то еще. Прошло несколько минут, прежде чем мы, стоявшие возле Гектора, сообразили: там тоже что-то происходит. Пришлось пробиваться через толпу на каменистую возвышенность, – вероятно, тысячи лет назад, во дни Илиона, здесь находился берег.
Поначалу я заметил только, что остовы сожженных кораблей перенеслись через бран-дыру вместе с нами – обугленные останки бессрочно застряли на поросших частым кустарником холмах над западными болотами, – и лишь потом осознал, о чем кричат сотни людей.
С запада по дну исчезнувшего моря на нас надвигалась какая-то масса – чернильно-черная и в то же время в бликах звездного света, – надвигалась медлительно, беззвучно и неуклонно, будто сама Смерть. На наших глазах она заполнила низины, потом обступила лесистые холмы у горизонта, легко различимые в свете небесных колец, – и через несколько минут вершины этих холмов вновь превратились в острова Лемнос, Имброс и Тенедос.
То было третье чудо за один нескончаемый день.
Винноцветное море возвращалось к берегам Илиона.
Харман держал пистолет у виска считаные секунды. Уже положив палец на спусковой крючок, он понял, что не станет этого делать. Даже изнывая от ужаса перед неминуемой смертью, он не желал поступать как трус.
Он развернулся, прицелился в громадный нос древней субмарины, торчащий сквозь северную стену Бреши, и спускал курок, пока не расстрелял все девять патронов. Рука так дрожала, что он не знал, попал ли в цель, зато ему удалось хоть немного развеять ярость и отвращение к человеческому роду.
Запачканный термокостюм снимался тяжело. Харман не стал даже думать о том, чтобы его постирать, а просто бросил костюм на песок. После приступов поноса и рвоты все тело бил озноб, но Харман даже не подумал о том, чтобы натянуть одежду или обуться. Он просто встал, кое-как обрел равновесие и зашагал на запад.
Даже без обращения к новым биометрическим функциям Харман знал, что умирает, и умирает быстро. Он чувствовал радиацию в кишках, яичках, костях. Последняя слабость росла в нем подобно шевелящемуся внутри гадкому гомункулу. Поэтому он шел на запад, к Аде и Ардису.