Несколько часов рассудок, по счастью, безмолвствовал, только помогал ему не наступать на острое и находить путь между камнями и кораллами. Харман смутно сознавал, что стены Бреши с обеих сторон стали значительно выше – океан здесь был гораздо глубже, – а воздух сделался заметно холоднее. Однако полуденное солнце по-прежнему палило. Много позже, опустив глаза, Харман увидел грязные, по большей части кровавые разводы на ногах и, добравшись до южной стены, просунул голые руки сквозь защитное поле (пальцы немедля сдавило и обожгло холодом), чтобы зачерпнуть соленой воды и вымыться. Затем продолжил путь.
Когда мысли вернулись, Харман с облегчением обнаружил, что может думать не только об оставленной позади смертоносной машине, но и о собственной жизни, о ее ста годах.
Поначалу мысли эти были горькими; Харман корил себя за десятилетия, растраченные на забавы, гулянки, бесцельное факсирование с одного праздника на другой, но вскоре простил себя. Даже в этой псевдожизни были подлинные мгновения и был последний год дружбы, настоящей любви, честности и преданности, который отчасти искупил предыдущие девяносто девять.
Он подумал о своей роли в последних событиях – и вновь нашел силы себя простить. Назвавшаяся Мойрой постженщина в шутку именовала его Прометеем, но Харман скорее чувствовал себя Адамом и Евой в одном лице, человеком, чьи поиски запретного плода в идеальном Саду праздности привели к тому, что весь его род навеки изгнали из этого райского места.
Что он дал взамен Аде, друзьям, своей расе? Чтение? Как ни важны были Харману чтение и знание, он не знал, может ли одна способность – потенциально более значимая, чем сотня заново открытых функций, – компенсировать ужасы, страдания, неизвестность и грядущую смерть.
Возможно, понял он, она и не должна ничего компенсировать.
Длинная полоса неба мало-помалу темнела. Продолжая брести на запад, Харман начал размышлять о смерти. До его собственной оставались считаные часы, но как насчет понятия смерти, с которым Харман и его народ не сталкивались до последних месяцев?
Он позволил себе порыться в знаниях, которые носил в себе после хрустального чертога, и обнаружил, что на протяжении девяти тысячелетий человеческой истории смерть – страх смерти, надежда ее пережить, любопытство – составляла главную тему всех литератур и религий. Про религиозную часть Харман мало что понимал, не хватало контекста, кроме нынешнего предсмертного страха. Зато во всех культурах и во все времена он видел жажду получить доказательства или хотя бы надежду, что жизнь не кончается с умиранием тела. Он даже заморгал, когда разум принялся перебирать учения о посмертном бытии: Валгалла, Эдем, преисподняя, исламский рай, куда так рвалась команда «Меча Аллаха», стремление жить так, чтобы остаться в памяти грядущих поколений, – а потом еще тысячи вариаций на тему перерождения: мандала, реинкарнация, девять элементов как путь к центру… Харману все они показались красивыми, но легковесными и пустыми, как заброшенная паутина.
Ковыляя в холодных сумерках все дальше на запад, он понял, что из всех взглядов на смерть, сохраненных в его умирающих клетках и ДНК, у него в душе отзываются лишь попытки писателей и художников выразить человеческую сторону встречи со смертью – своего рода дерзкий вызов гения. Харман посмотрел на последние автопортреты Рембрандта (они тоже нашлись в запасах) – и зарыдал, проникнувшись страшной мудростью в его чертах. Затем он мысленно прослушал полную версию «Гамлета» – и, как многие поколения до него, понял, что стареющий принц в черном, возможно, единственный истинный посланник Неизведанной Страны.
По лицу бежали слезы. Харман вдруг осознал, что оплакивает не себя и не свою неизбежную кончину, даже не разлуку с Адой и будущим ребенком, о которых думал постоянно. Он просто жалел, что ни разу не видел пьесы Шекспира на сцене. Вот бы вернуться в Ардис здоровым и сильным, а не нынешним ходячим мертвецом. Он бы убедил общину поставить какую-нибудь шекспировскую пьесу. Если, конечно, они переживут войниксов.
Да, но какую?
Этот чрезвычайно любопытный вопрос надолго занял Хармана. Он не заметил, как полоска неба над головой потемнела, как на ней высыпали яркие звезды и начали двигаться кольца. Он даже не сразу обратил внимание, что холод пробирается под кожу, в мясо и кости.
Наконец идти стало невозможно. Он постоянно спотыкался о видимые и невидимые препятствия. Даже стены Бреши растворились во тьме. Все вокруг превратилось в холод и полный мрак – предощущение смерти.