Теперь Харман мог продолжать путь… Но он забыл, в какой стороне запад.
Бесконечная Брешь тянулась в обоих направлениях, между которыми не было ни малейшей разницы. Дрожа всем телом, испытывая боль, которой он прежде не мог и вообразить, Харман бродил кругами, разыскивая собственные ночные следы, но камень не сохранил отпечатков, а дождь, едва не заморозивший человека до смерти, начисто смыл следы его босых ног.
Он сделал четыре нетвердых шага в одну сторону. Потом, убежденный, что возвращается к субмарине, развернулся и восемь раз переставил ноги в противоположном направлении.
Бессмысленно. Плотный облачный покров скрывал солнце. Невыносимо было думать, что он вернется к затонувшей подлодке, нашпигованной чистым злом, уйдет дальше от Ады и Ардиса после того, как накануне с таким трудом сокращал расстояние!
Он доковылял до стены Бреши – то ли до южной, то ли до северной – и в предрассветном свете уставился на свое отражение.
На него смотрело незнакомое существо, голая полумумия. Багровые кровоподтеки по всему телу: на впалых щеках, на груди, на трясущихся ногах и даже огромное пурпурное пятно внизу живота. Он опять закашлялся – и потерял еще два зуба. Отражение в темной воде как будто плакало кровью. Безотчетно, словно желая привести себя в порядок, Харман отбросил со лба налипшую челку.
Долгое мгновение он глядел на свою ладонь. В руке остался большой клок волос. Казалось, пальцы сжимают дохлого косматого зверька. Харман разжал их и снова провел по голове. Выпало еще несколько прядей. Он поднял глаза и увидел на треть облысевшего ходячего мертвеца.
Тела коснулось нежданное тепло.
Харман повернул голову – и чуть не упал.
Солнце. Оно взошло прямо в щели между стенами, и его золотые лучи на несколько мгновений согрели умирающего, прежде чем огненный шар скрыли облака. Какова была вероятность, что солнце именно этим утром взойдет точно в Бреши, как будто Харман – друид, ожидающий восхода в Стоунхендже в день равноденствия?
Харман знал, что забудет, в какой стороне встало солнце, если не двинуться в путь сразу. Подставив спину теплу, он заковылял на запад.
Ближе к полудню (между проливными дождями сквозь разрывы в тучах иногда проглядывало солнце) разум Хармана как будто отделился от бредущего тела. Шагов приходилось делать в два раза больше, потому что он ковылял от одной стены до другой, слегка упирался ладонями в гудящее силовое поле и шел дальше.
На ходу Харман размышлял, что ждет – или ждало бы – его народ в будущем. Не только уцелевших жителей Ардиса, но и всех людей старого образца, если они еще останутся. Теперь, когда прежний мир ушел безвозвратно, какие формы правления, религии, общества, культуры, политики может создать человечество?
Из модулей протеиновой памяти, скрытых в глубинах закодированной ДНК, – тех, которым суждено надолго пережить само тело Хармана и полный распад его клеток, – всплыл отрывок из «Тюремных тетрадей» Антонио Грамши: «Кризис заключается именно в том, что старое умирает, а новое не способно появиться на свет; период междуцарствия порождает великое множество нездоровых симптомов».
Он хохотнул – и потерял еще один передний зуб. Вот уж воистину нездоровые симптомы. Поверхностное изучение контекста позволило выяснить, что этот самый Грамши был интеллектуал, ратовавший за революцию, социализм и коммунизм. Последние две теории – наивная собачья чушь – умерли к середине Потерянной Эпохи как несостоятельные, однако проблема междуцарствия не исчезла, и вот она снова встала перед людьми.
Харману вспомнились последние недели и месяцы перед тем, как он по глупости покинул любимую. Пожалуй, в то время Ада вела свой народ к некой грубой афинской демократии. Они никогда этого не обсуждали, но Харман чувствовал, как Ада внутренне противилась роли вожака, которую навязывали ей четыреста обитателей Ардиса (столько их было до резни, которую он увидел на эйфельбане при помощи красной туринской пелены), хотя эта роль давалась ей совершенно естественно. Решая все вопросы голосованием, Ада стремилась заложить основы грядущей демократии на случай, если Ардис уцелеет.
Однако, если верить красной туринской пелене (а Харман ей верил), Ардис как община не выжил. Четыреста человек – это община. Пятьдесят четыре изголодавшихся оборванца – нет.
Радиация сильно разъела слизистую оболочку горла – сглатывая, Харман каждый раз харкал кровью. Это раздражало и отвлекало. Он попытался сглатывать не чаще чем на каждом десятом шаге. Подбородок, грудь и правая рука были в крови.