Интересно было бы посмотреть, какие социальные и политические структуры разовьются в новом обществе. Быть может, население, даже до нашествия войниксов, – всего сто тысяч человек – было слишком мало для реальных движущих сил общества, таких как политика, религиозные обряды, армия или социальная иерархия…
Однако Харман так не думал. Во многих из банков протеиновой памяти он видел примеры Спарты, Афин, других самостоятельных древнегреческих образований, существовавших задолго до Афин и Спарты. В бесконечной туринской драме (теперь-то Харман ясно видел в ней сюжет гомеровской «Илиады») встречались герои из разных царств, даже таких маленьких, как Итака, остров Одиссея.
При мысли о туринской драме он вспомнил алтарь, увиденный в Парижском Кратере около года назад, вскоре после того, как Даэмана съел динозавр. Жертвенник посвящался кому-то из олимпийцев; Харман забыл, кому именно. По крайней мере полтора тысячелетия постлюди заменяли людям старого образца богов и даже Бога. Какие формы обретет в будущем человеческая потребность верить?
Будущее…
Харман, тяжело дыша, привалился к большому черному камню, торчащему из северной стены Бреши, и попытался думать о будущем.
Ноги дрожали, как будто мышцы умирают на глазах.
С усилием дыша кровоточащим горлом, Харман посмотрел вперед – и заморгал.
Солнце стояло точно над щелью Бреши. Ужасное мгновение Харман думал, что все еще восход и он все-таки шел в обратную сторону, потом сообразил, что прошагал в ступоре целый день. Светило опустились ниже из-за туч и готовилось зайти на другом конце длинного коридора Бреши.
Харман сделал еще два шага вперед – и рухнул ничком.
Встать он уже не смог. Сил хватило только на то, чтобы приподняться на правом локте и смотреть на закат.
Мысли обрели полную ясность. Он больше не думал о Шекспире, Китсе, религии, рае, смерти, политике, демократии. Харман думал о своих друзьях. Он видел смеющуюся Ханну в день плавки у реки; как ликовали ее друзья, отлив первый бронзовый артефакт за многие и многие тысячи лет! Видел учебный бой между Петиром и Одиссеем в те дни, когда бородатый грек подолгу распространялся о своей философии, затевая странные игры в вопросы-ответы на зеленом холме позади Ардис-холла. Сколько жизни, сколько радости было в этих занятиях!
Он помнил хрипловатый, циничный голос Сейви и ее еще более хриплый смех. А как они с Даэманом кричали от радости, когда Сейви вывезла их на вездеходе из Иерусалима, а тысячи войниксов безуспешно их преследовали! Лицо Даэмана как будто раздвоилось перед глазами: пухлый и эгоистичный взрослый ребенок в начале их знакомства и серьезный поджарый мужчина, которому можно доверить собственную жизнь, – таким Харман оставил его несколько недель назад, улетая из Ардиса на соньере.
Когда солнце вошло в Брешь так идеально, что его бока коснулись ее стен, – ему даже померещилось шипение пара, и он улыбнулся, – Харман принялся думать о своей любимой.
О ее улыбке, глазах и ласковом голосе. Он вспомнил смех Ады, ее прикосновения, их последнюю близость. Харман позволил себе вспомнить, как, отвернувшись друг от друга для сна, они почти сразу прижались телами для тепла. Сначала Ада обняла его правой рукой и прильнула к его спине, а позже ночью уже сам Харман приник к Адиной спине и безупречным ягодицам, тихонько сжал ладонью ее грудь и, даже засыпая, ощущал, как шевелится пробуждающееся желание.
Веки запеклись от крови; теперь Харман не мог ни моргнуть, ни по-настоящему закрыть глаза. Заходящее солнце – его нижний край уже ушел за горизонт Бреши – выжигало на сетчатке оранжевые и красные пятна, но это не имело значения. Харман знал, что после этого заката ему уже ни на что не смотреть. Так что он пытался удержать Аду в мыслях и в сердце, глядя, как верхнее полушарие солнца понемногу исчезает на западе.
Что-то вошло в поле зрения и загородило закат.
Несколько долгих мгновений умирающий разум не мог переварить эту информацию.Что-то вошло в поле зрения и загородило закат!
По-прежнему опираясь на правый локоть, Харман ребром левой ладони стер с глаз запекшуюся кровь.
Что-то стояло в Бреши меньше чем в двадцати футах к западу от Хармана. Должно быть, оно появилось из северной стены. Ростом и очертаниями это что-то походило на восьми-девятилетнего ребенка, но было одето в нелепый костюм из металла и пластика. Там, где у ребенка были бы глаза, Харман видел черную пластину.
«Перед смертью, когда мозг начинает отключаться из-за недостатка кислорода, – без спроса вмешалась молекула протеиновой памяти, – галлюцинации случаются довольно часто. Отсюда рассказы вернувшихся к жизни людей о „длинном туннеле“, который заканчивается „светом“ и…»